Повелители фрегатов - Владимир Шигин

Будучи сама по себе весьма примечательной личностью и талантливой писательницей, Людмила Ивановна приняла участие и в судьбе еще одного известного российского моряка, найдя ему хорошую жену и верного друга.

Из воспоминаний лейтенанта Э. Стогова о жизни флотских офицеров на далекой Камчатке: «Наступила зима 1821 — 1822 гг. и начались вечеринки — эти маленькие балы. Жена начальника Рикорда Людмила Ивановна, очень милая особа; не имея детей, она собрала к себе пять хорошеньких девочек, дочерей дьячков и мещан, прилично одела их, выучила грамоте и танцам. Живший со мною путешественник англичанин Кокран (в нынешнем написании фамилия звучит как Кокрейн. —В.Ш.) часто проводил время у Рикорда. Оксинька — Ксения Ивановна — девочка прехорошенькая, лет 17-ти была в числе пяти воспитывающихся у Людмилы Ивановны. Она была дочь дьячка при церкви в Большерецке. Их было пять сестер, и все были красавицы. Старшая вышла замуж за комиссионера Американской компании, вторая за купца, третья — за попа, а Оксинька за Кокрана. Свадьба Кокрана устроилась скоро. Когда их обручали, Оксинька страшно плакала и кричала: «Не хочу за Кокрана, хочу за Повалишина» (лейтенант Николай Повалишин командовал в Охотске бригом «Дионисий». —В.Ш.) Сколько возможно, свадьба была обставлена парадно. От дома Рикорда до церкви дорога выстлана была сукном (которое шло на обмундировку команд), по бокам дороги горели фальшфейеры. Я и лейтенант Саполович были шаферами Кокрана».

Вскоре капитан Кокрейн вместе с молодой женой уехал в Англию. Но по приезде в Лондон Кокрейн умер. Его молодая вдова Ксения Ивановна в 1827 году возвратилась в Кронштадт, поселившись в доме Рикорда, который к тому времени стал начальником кронштадтского порта. Вскоре Петр Иванович и Людмила Ивановна Рикорды познакомили вдову с товарищем Рикорда, капитаном 2-го ранга Петром Анжу. Офицер был к тому времени уже известен всему флоту, как исследователь Севера, искавший там знаменитую Землю Санникова, а также как один из героев Наваринского сражения и георгиевский кавалер. Вскоре Анжу и Ксения Кокрейн обвенчались. Оба были счастливы в этом браке, прожив вместе более сорока лет, имея три сына, три дочери и двенадцать внуков.

Особое место занимает и история супруги знаменитого исследователя устья Амура адмирала Григория Ивановича Невельского. Из воспоминаний адмирала Г.И. Невельского: «Проездом из Петербурга 16 (28) апреля 1861 года я женился в Иркутске на девице Екатерине Ивановне Ельчаниновой, только что вышедшей из Смольного монастыря, племяннице бывшего в то время иркутского гражданского губернатора В.Н. Зорина. Моя молодая супруга решилась переносить со мной все трудности и лишения пустынной жизни в диком негостеприимном крае, удаленном на десяток тысяч верст от образованного мира. С геройским самоотвержением и без малейшего ропота она вынесла все трудности и лишения верховой езды по топким болотам и дикой гористой тайге Охотского тракта, сделав этот верховой переезд в 1.100 верст за 23 дня. Моя жена с первой же минуты прибытия своего в Петровское показала необыкновенное присутствие духа и стойкое хладнокровие. Барк «Шелехов», на котором я с ней находился, подходя к заливу Счастья, по случаю внезапно открывшейся течи, несмотря на все меры, начал погружаться в воду, так что только благоприятный ветер, дувший в направлении берега, и близость мели дозволили немедленно спуститься на последнюю и тем избавить всех от гибели. Семейства пяти матросов, взятых из Охотска, и вся команда барка «Шелихов» соединились на верхней палубе, единственном месте, где не было воды, и с напряженным вниманием ожидали избавления от этого опасного убежища, которое могло мгновенно измениться при первом свежем ветре с моря. В это время капитан барка лейтенант В.И. Мацкевич, поступивший в экспедицию юный лейтенант Н.К. Бошняк и помощники лейтенанта Мацкевича просили мою жену первой съехать на транспорт «Байкал». «Муж мой говорил мне, что при подобном несчастий командир и офицеры съезжают с корабля последними, — отвечала им Екатерина Ивановна. — Я съеду с корабля тогда, когда ни одной женщины и ребенка не останется на нем; прошу вас заботиться о них». Так моя жена и поступила».

Из статьи Н. Бошняка «Экспедиция в Приамурсом крае»: «После роскошных зал и гостиных недавней воспитаннице Смольного монастыря, со средствами и возможностью жить иначе, пришлось приютиться в трехкомнатном флигеле, разделивши его с семейством Орлова. Толпы грязных гиляков, тунгусов и ряд встреченных неприятностей не устрашили ее. Мы откровенно сознаемся, что многим обязаны ее внимательной любезности ко всем, и прямо скажем, что ее пример благодетельно действовал на тех, можно сказать, несчастливиц из жен нижних чинов, которых судьба забросила вместе со своими мужьями на горькую долю. Часто находясь в обществе Е.И. Невельской, мы никогда не слыхали от нее ни одной жалобы или упрека; напротив, мы всегда замечали в ней спокойное и гордое сознание того горького, но высокого положения, которое предназначило ей провидение. Занятия по устройству нового хозяйства и книги прогоняли от нее скуку. Во всем обнаруживалась твердость ее характера, привычка к занятиям и способность обходиться без балов и вечеров — способность, столь редко встречаемая в наше время!… Наконец, поспел губернаторский дом (5 сажен длины и 3 сажени ширины), в пять конурок; наступила зима, а с ней вместе и те страшные пурги, в продолжение которых погибло несколько человек. Везде холод страшный, все замело снегом, так что для прохода вынуждены были разгребать снежные коридоры, а в казарму иногда выход был только через чердак. И Е.И. Невельская проводила зиму одна (все мы были в командировках), в комнатах с 5е тепла, и, дрожа от холода, продолжала оставаться с той же стоической твердостью убеждений. Наконец, наступил 1852 год. Не присылка из Камчатки судов ставила нас в положение более чем отчаянное. Для грудных детей не было молока, больным не стало свежей пищи и несколько человек легло в могилу от цинги (этот удар не миновал и семейства самого Невельского: страдания Екатерины Ивановны, происшедшие вследствие претерпеваемых ею лишений, имели пагубное влияние на здоровье ее малолетней дочери; до сих пор на Петровской косе существует могила младенца). И тут этот чудный женский инстинкт нашелся, чтобы подать руку помощи страданиям. Единственная корова из хозяйства Г.И. Невельского, завезенная в 1851 году, снабжала молоком несчастных детей, а солонина явилась за столом начальника экспедиции. Все, что было свежего, делилось пропорциональными частями, и опять ни одной жалобы и ни одного упрека. В таких действиях, по моему мнению, заключаются главные заслуги Амурской экспедиции; они поддерживали дух покорности и терпения, без чего она должна была бы рушиться. Спросим теперь после этого очерка, многие ли бы мужчины согласились на подобную жизнь? Конечно, немногие. А ведь этой женщине было 19 лет. Скажут, может быть, что много таких примеров. Да, но все-таки в местах более многолюдных и где не было таких лишений, которые предстояли для женщины в Амурском крае. Из всех этих обстоятельств Е.И. Невельская вышла победительницей, несмотря на то, что, конечно, нажила много врагов, как это обыкновенно бывает в наших захолустьях и закоулках».

Что и говорить, если русские морские офицеры были во все времена готовы к самопожертвованию во имя служения Отечеству, то их жены были готовы к самопожертвованию во имя любви.

Увы, не всегда и женитьба офицеров делала их счастливыми. Порой склонность супруга и супруги к выпивке вели к деградации обоих. Семейному пьянству в свое время была посвящена целая поэма о некоем капитане корабля и его жене Елене. Начиналась эта поэма следующим образом:

По темным улицам Кронштадта шел, спотыкаясь, капитан.Изрядно пьянЕму навстречу шла Елена — его законная жена.Весьма пьяна.«Ах, здравствуй, милая Елена, пойдем квартиру нанимать!Едрена мать!»«Мне не нужная твоя квартира, я поищу себе избу!Пошел в п…у!»По темным улицам Кронштадта шел, спотыкаясь, капитан.Изрядно пьян…

Куда более трагично поплатился за размолвку с женой капитан-лейтенант Александр Возницын. Мичман Петровской эпохи, он то уходил из флота в армию, то снова возвращался на флот. Служил на Балтике и на Каспии. Так постепенно он дослужился до капитан-лейтенантского чина. В 1733 году Возницын был окончательно переведен в армию, так как «в знании морского искусства действительным быть не может», короче говоря, за вопиющую морскую безграмотность. Однако будучи полным неучем в одном капитан-лейтенант преуспел в ином. В 1738 году, на закате правления Анны Иоанновны, бывший капитан-лейтенант Возницын был приговорен к смертной казни за богохульство и переход в иудейскую веру. На законного мужа донесла его дражайшая супруга, получившая за доносительство все состояние своего впавшего в ересь мужа. Переход в иудейство был документально доказан экспертами-докторами наличием свежего обрезания крайней плоти. По приговору суда Возницын был заживо сожжен в Петербурге. По-видимому, это была последняя столь жестокая казнь во всей Российской империи.