Эликсиры Эллисона. От любви и страха - Харлан Эллисон

чтобы мать могла снять колеса. Помнится, я прочитал в одном объявлении слово «полиглас». Его можно повторить несколько раз, но своим информационным содержанием оно с вами не поделится.

Они напоминали мне кладбищенских воров, осквернителей могил.

Когда я на утреннем семинаре рассказал об этом своим студентам, один из них протянул мне экологическую газету, в которой помимо прочего говорилось: «в 1967 году в Чикаго, Нью-Йорке и Филадельфии найдено тридцать тысяч брошенных автомобилей».

Я испытал нечто вроде ликования. Значит машины тоже умирают! Их бросают, и они лежат непогребенными, и вурдалаки набрасываются на них подобно стервятникам и разрывают на части. Эта информация помогла мне продержаться весь этот день. Я повторил ее за обедом в выходные Эмилю Кейну и его жене, и они вежливо посмеялись. Последнее время, заметил я, я вообще часто думаю о машинах. Даже странно.

Его жена – женщина, чья стряпня вгоняет меня в депрессию (особенно с тех пор, как они с Кейном остались последними, кто приглашает меня на обед… и куда, скажите, подевались все остальные?.. и вообще, это мне кажется, или массовое бегство из города действительно имеет место?) – так вот, его жена очень много читает. Банальную левацкую писанину. Вот она в ответ на мою реплику и ляпнула, что, мол, автомобиль унес больше американских жизней (вот так и сказала: «Американских жизней»!), чем все войны, в которых страна участвовала. Я усомнился в статистике. Она пошла к проволочной корзине, в которую они скидывают старые журналы, и порылась в ней.

Действительно, в одном из журналов обнаружился выделенный жирным шрифтом текст, который она и сунула мне под нос. Там говорилось, что с момента появления автомобиля в результате аварий погибло 1750000 человек. За первые девять лет войны в Индокитае боевые потери американцев составили 40000; за это же время в автокатастрофах погибло 437000 – то есть, в одиннадцать раз больше.

– Как интересно, – пробормотал я. Не можешь позволить себе «Курвуазье» – поневоле откажешься от клубники с коньячком на десерт.

Ежегодно в Соединенных Штатах выбрасывается семь миллионов автомобилей. Правда интересно.

Не могу не признать: характер у меня так себе. Вредный. За кофе я обернул либеральный характер жены Кейна против нее.

– А вот подумайте, – произнес я.

Она оторвалась от сбора крошек со скатерти крошечным пылесосом на батарейках и улыбнулась.

– Только представьте себе: вот мы тут переживаем за угнетаемые меньшинства. За черных, которых обзываем «неграми», за пуэрториканцев, за американских индейцев (наверное, самых благородных из всех нас), за мексиканцев…

– Мы должны называть их «чиканос», – перебила меня жена Кейна, очевидно, полагая, что удачно пошутила. Я пропустил ее ремарку мимо ушей. Необдуманные слова в таких вопросах легко можно принять за неуважение.

– Короче, все меньшинства, – продолжал я. – Мы говорим о них, совершенно упуская из внимания самое многочисленное меньшинство нашего общества.

– Женщин, – предположила она.

– Вряд ли, – возразил я. – Женщины в наши дни живут едва ли не лучше всех.

Она пыталась оспорить это заявление, но я поднял руку, останавливая ее.

– Нет. Дай мне закончить, Кэтрин. В нашей стране самое-пересамое меньшинство сегодня – автомобили. Их больше, чем мужчин, или женщин, или американских японцев, или лиц младше тридцати, или республиканцев, или даже бедняков. Если подумать, они, возможно, даже не меньшинство уже, а большинство. И тем не менее мы используем их в качестве вьючного скота, мы направляем их друг на друга, увечим, бросаем на обочинах – нелюбимых, непогребенных, мы покупаем и продаем их как римские работорговцы, мы вообще обращаем на них внимание только потому, что они отображают наш социальный статус.

Кейн ухмылялся. Он подозревал, что эта моя тирада вызвана, скорее, антипатией к его жене, нежели серьезной верой в то, что я говорю.

– Так к чему ты клонишь?

Я развел руками.

– Очень просто. Мне кажется, не стоит удивляться тому, что они пытаются нам отомстить. То же, что с 1896 года, когда Форд впервые испытал двигатель внутреннего сгорания на безлошадной коляске, им удалось укокошить всего 1750000 нас, представляется мне следствием крайней их неопытности по этой части.

Кейн уже откровенно ржал.

– Ну ты скажешь, Том!

– Нет, правда.

– Ты наделяешь неодушевленные предметы разумом, которым они определенно не обладают. Я видел, как ты ополчился на Уолта Диснея за в разы меньшую антропоморфность.

Помнится, Орсон Уэллс как-то сыграл роль в фильме под названием «Черная магия». Он играл там Калиостро (слегка переигрывая, как мне кажется) и гипнотизировал всех, с кем имел дело. Он буравил собеседника пронзительным, тяжелым взглядом из-под пышных бровей и вещал замогильным голосом. Очень впечатляюще. Вот примерно так я выступил теперь перед Кейном и его женой.

– Антропоморфность здесь не при чем. Да и групповой разум – понятие далеко не новое. Он существует у насекомых, у некоторых морских видов, даже в растительном мире. И если – а теперь, с открытием квазаров наша уверенность в этом окрепла – теория Большого Взрыва верна, и если Вселенная возникла единомоментно – а ведь даже Хойл отказался от теории «постоянной регенерации» – тогда не требуется квантового скачка, чтобы допустить возможность единомоментного зарождения разума.

Оба молча смотрели на меня. Я даже верю в то, что они полагали, будто я говорю серьезно.

Я выложил последний аргумент.

– Наши неандартальские предки. Разве не отвечает Большой Взрыв внезапно возникшего разума на вопрос, как случилось, что мы с вами сидим – вот так, вот здесь? Я вполне могу представить себе, что то же самое случилось и с автомобилями. Коллективный разум, гештальт, если вам угодно. Общество внутри общества. Мир колесных.

Когда мне исполнилось шесть лет, моя мать заболела тяжелым бронхитом. Семейный врач настоятельно советовал ей пожить несколько месяцев в Аризоне. Она взяла меня с собой. В результате я пропустил базовый курс элементарной арифметики. По сей день (втайне от окружающих само собой) мне приходится загибать пальцы каждый раз, когда дело касается моих банковских счетов. По этой причине точные науки – во всяком случае те, которые связаны с какими-либо расчетами – меня никогда особенно не интересовали. Не было ни одного текста по физике (или даже по социальным наукам), который я осилил бы до конца. Так что я вешал Кейнам на уши абсолютнейшую белиберду, нестыковки в которой без труда увидел бы даже самый последний физик-первокурсник. Но Кейн специализировался на поэзии Чосера, и его моя теория позабавила, а жена его… ну что взять с дуры?

Вскоре после этого я ушел, оставив обоих заинтригованными и озадаченными. Разговор меня возбудил: за несколько месяцев это была первая моя восхитительно-дурацкая импровизация.

Несмотря на то, что вечер выдался прохладный, а до моего дома было