Кологривский волок - Юрий Бородкин

— Нет, ты скажи, чего хандришь? На работе неприятность? — допытывался Виктор. — Или опять из дому какое известие? Взял бы тогда отпуск — до лета еще далеко.

— Придется в отпуск пойти, а может, он и не потребуется… Скорей всего я вернусь в деревню. В общем, не знаю.

Виктор изумленно воззрился на него, дескать, всерьез говорит или спьяну?

— Брось ты эти мысли, Чего вдруг надумал? В деревне, брат, хорошо отдыхать, а житуха там известно какая. Подумай хорошенько, чтобы после не каяться.

— Да что каяться? Я ведь в городе человек случайный: сорвался, на других глядя. Другие-то учиться едут, а я чего здесь потерял? Мне, кажется, Витя, что-то я поднапутал в своей жизни. — Сергей задумчиво навалился на стол.

— Полно выдумывать! — не доверяя его хмельным рассуждениям, успокоил Виктор. — Утро вечера мудренее: завтра проснешься с ясной головой и поймешь, что все ерунда.

— Ладно, в сторону эти разговоры! Эх, лето бы сейчас! С ночевкой бы на Песому. Представляешь? Или просто посидеть на угоре против Каменного брода.

— Все будет в свое время, деревня от тебя никуда не денется, — поучал Виктор, точно жизненный опыт его был вдвойне больший.

Рита принесла чай, попросила говорить потише, мол, надо укладывать спать дочку. Сергей от чая отказался, засобирался в общежитие. В прихожей долго извинялся перед хозяйкой:

— Вы, Рита, меня не ругайте, что накурил я у вас, и вообще, может, некстати пожаловал. Вот, наверно, думаете, землячок у Виктора сыскался, должно быть, непутевый какой-нибудь. Поперебрал я немного…

— Ну что вы! Напрасное беспокойство, — деликатно улыбнулась Рита, подавая свою мягкую ладонь.

— Не унывай, все образуется, — еще раз покровительственно подбодрил Виктор.

На улице вьюжило, беспокойно метался свет фонарей; в снежной сумети проплывали машины с включенными фарами. «Ты, наверное, забыл, что мне двадцать четыре года, не могу я весь век ждать тебя», — повторил про себя Сергей и потрогал в кармане полупальто письмо — снова обожгла ревнивая мысль: «Неужели кто-то перебежал мне дорожку? Эх, Татьяна, Татьяна! Нет, надо что-то предпринимать. Сначала напишу ей — все, как есть, выложу…»

Утром, пока Слепенько всхрапывал, Сергей принялся за письмо. И в голове был сумбур, и на бумаге получалась путаница. Мешало сознание того, что от писем теперь толку не будет. «Надо совсем рубить швартовы, немедленно ехать домой, — размышлял он. — Морошкин — инженер, Ленька с Минькой Назаровым на офицеров выучатся, Толька Ступнев — в техникуме, а я что теряю в городе? Вот эту койку в общежитии — и всего. На них глядя, погнался за хорошей жизнью».

Помедлив несколько минут, он вырвал из тетради чистый листок и решительно начал писать:

«И.о. начальника СМУ-7 тов. Морошкину В. И. от Карпухина С. А. Заявление. Прошу уволить меня с работы по собственному желанию…»

19

Зарево, стоявшее над городом, заходило то слева, то справа вагона, постепенно сжимаясь, затушевываясь в ночи, пока не отстало совсем. По снегу, по голым березам и осинам плыл желтый свет вагонных окон, мелькали тихие станции, зеленые огни светофоров и зыбкие — далеких деревень. Временами все это пропадало, и в темноте, прижимавшейся к стеклам, Сергей видел, как в зеркале, свое неподвижное лицо, словно бы сам себя оценивал со стороны, мучаясь каким-то неразрешимым вопросом. Народу в вагоне было мало, можно бы спать по примеру других пассажиров, но он продолжал бодрствовать, облокотившись на столик, забывчиво смотрел в колышущийся за окном сумрак, кое-где разорванный огнями. В голову начинали приходить мысли о том, что там, где мелькают огни, — тепло и радости семейной жизни и что ему тоже пора бы стать на якорь. Где-то среди множества этих робких деревенских огней затерялись и шумилинские; хотелось поскорей причалить к ним, поезд казался едва ли не самым медленным.

Он выходил в тамбур покурить, прижимался лбом к холодному дверному стеклу и опять в упор встречался с собственным испытующим взглядом, ерошил пятерней стриженные под полубокс русые волосы.

Наверное, его нежданное возвращение огорчит родителей. Кое-кто позлословит, дескать, не каждого город-то принимает. Так повелось считать, что, если остался в деревне, значит, — неудачник. Пусть так считают. Он не из тех, кто, добившись получения паспорта, стыдится вернуться на родину, а порой и своего происхождения.

Он подбадривал себя, но сомнения не оставляли его, напротив, чем дальше уходил поезд, тем больше они усиливались. Правильно ли поступил он? Может быть, следовало взять только отпуск? Нет, отпуском дело не поправишь. Поскорей бы проходила ночь; утром он сойдет с поезда на своей станции, сойдет, как ему казалось, с чувством освобождения, как будто вовремя преодолел какой-то главный искус жизни.

Часть вторая

1

Подхватило, понесло! Всполошенно забренчали глухари на хомуте, забарабанили в передок комья снега из-под копыт, ильинские избы точно сорвались с мест и покатились навстречу. Трепещут вплетенные в гриву алые ленты, сверкает на солнце начищенная сбруя, ее принес старик Соборнов, говорит, берег для какого-нибудь особого случая. Дескать, в такой сбруе только венчаться ездили. Конь добрый, выездной, ретиво всхрапывает на ходу, играючи несет легкие санки. Прогретый за день воздух по-весеннему бередлив, щекочет грудь; в душе нарастает нетерпеливый восторг, так что хочется соскочить с санок и самому бежать, не отставая от лошади.

Вот и расписались, стали мужем и женой по закону; Укрыв ноги тулупом, Сергей с Татьяной сидели на мягком сене, подкинутом в санки: он бережливо обнимал ее, пожимая холодные пальцы, она с ответной отзывчивостью вскидывала на него сияющие карие глаза, лицо ее, свежо разрумянившееся, обрамленное белым шерстяным платком, никогда не было так красиво. Вспомнилось Сергею, как шутник Осип Репей предлагал ему свои услуги в сватовстве: не потребовались сваты, сами с Татьяной назначили день — и прямым ходом в сельсовет.

Полсела собралось посмотреть на них, всем было любопытно, потому что шумилинская председательница выдает дочь замуж. Пять кошевок, запряженных лучшими лошадьми, какие остались в колхозе, выстроились одна за другой — настоящий поезд, давно не бывало такого.

Молодых вез Вовка Тарантин, к случаю оказавшийся в отпуске: больше не осталось парней в Шумилине, даже брата Леньку не отпустили из училища. Вовка радехонек, что угодил на свадьбу, лихо посвистывает да покрикивает, заломив на ухо шапку; хорошо, что вперед пустили еще подводу, а то угнал бы от других на выездном-то Лысанке.

С песнями, с ватажным гомоном поезжан ворвались в деревню. Под ноги лошадям кинулись собаки, добавляя шуму-гаму. Может быть, в последний раз так взбудоражилось Шумилино, присмиревшее в послевоенные годы? Редки нынче свадьбы в деревнях.

Наталья Леонидовна с матерью встретили на крыльце хлебом-солью. Отец вниз не спускался. В праздничной кремовой рубашке, он взволнованно толкался среди гостей, пристукивая по полу своей деревяшкой, побритое лицо его имело какое-то напряженное выражение. Суетливо шаркал ладонью по усам.

— Ну где он запропал? Ведь говорено было, чтоб пораньше. Неужели подведет? — ругал он Игната Огурцова. — Какая свадьба без гармониста?

— Жил бы здесь, как раньше, так никакой заботы. Надо съездить за ним, пока не поздно, — подсказала Варвара Яковлевна.

Только послали в Новоселки нарочного, и Огурцовы явились на своей леспромхозовской лошади. Игната встретили дружными приветственными возгласами, когда он вошел с гармонью и аккордеоном.

— Ай да уважил! Со всей музыкой пожаловал! А уж я тебя ругать принялся, — говорил повеселевший Андрей Александрович, — Садитесь поживей — долго мешкаем… Леонидовна, скажи что-нибудь молодым.

Пожалуй, впервые шумилинцы видели председательницу такой возбужденно-взволнованной, помолодевшей, нарядной. Куда-то подевалась будничная строгость ее лица. Раньше, со стороны, представлялось, будто поогрубела она на своей неженской должности. Обвела взглядом односельчан, собираясь с мыслями.

— Дорогие Таня и Сережа! Сегодня в вашей жизни самый торжественный день — вы начинаете совместную семейную жизнь. Всегда идите рука об руку, потому что вдвоем в любом трудном деле легче. Я рада, что Сережа вернулся в деревню, что дочь будет жить рядом со мной. И чтоб никогда тебе, милая моя, не провожать мужа на фронт. Счастья вам на многие годы! Совет да любовь!

— Горько! Горько! — грянуло с обоих концов стола.

Татьянино лицо зарделось, она и не на людях-то всегда была стыдлива. Сергей неловко поцеловал ее, стараясь быть осторожным, потому что в этом свадебном платье Татьяна казалась ему слишком нежной.