Кто боится гендера? - Джудит Батлер

Колониальная атака на местные культуры отчасти сформировалась через упорядочивание гендера как такового, производство гетеронормативной бинарности и ее следствий: мужчины, женщины и гетеронормативной семьи. Позиция правых, придерживающихся антигендерной идеологии, стремится усилить эти самые регулятивы, тем самым работая на благо колонизационного процесса, который они осуждают. Подобно назначению пола, которое содержит в себе воображение последующей гендерной жизни, колониальное навязывание гендерного диморфизма жестоко навязывает нормы белизны коренным и местным языковым и социальным практикам, которые фактически отказываются от этого навязывания; жестокое навязывание норм, которым является гинекологическая операция на телах черных в рабстве, - еще один пример того, как насильственно навязываются обязательные идеалы. Эти ожидания, формы гендерного идеализма, вплетенные в расистские фантазмы, существуют не только в сознании: они навязываются насильно, являясь живым и токсичным остатком истории расистского и колониального насилия.

Глава 10. Иностранные термины, или Неприятности перевода

Рассмотрим утверждение о том, что гендер - это вторжение "иностранного" термина, империалистическое вторжение, - одну из претензий групп, выступающих против гендерной идеологии в неанглоязычных странах. Некоторые из этих противников гендера утверждают, что "гендер" не принадлежит их языку и по этой причине не должен преподаваться в их школах или включаться в их государственную политику. Это противоречит нации. Или угрожает нации. Это еще одна чужеродная вещь, проникшая в страну и загрязняющая ее: необходимо изгнание. Однако если эти народы были имперскими державами, то сопротивление оказывается не только гендерному фактору, но и самой истории империализма. Легко понять, как одно может представлять другое. Но в наше время бывшие империи - Великобритания, США, Франция, Италия и Испания - являются одними из тех стран, где антигендерная идеология циркулирует весьма яростно.

Выступая против культурного империализма, с одной стороны, и против ксенофобии - с другой, мы должны также спросить, может ли проблема перевода обойти эти альтернативы, или же она является сценой, на которой разыгрываются эти противоборствующие тенденции. Сопротивление иностранному термину может быть возражением против чего-то пугающего или неизвестного, или возражением против многоязычия как такового, или законным сопротивлением вытеснению местных и региональных языков. Действительно, гендер, перекочевавший из английского, демонстрирует, как синтаксис одного языка нарушается и трансформируется синтаксисом другого. Хотя движение против гендерной идеологии часто выступает против "иностранности" гендера на националистических основаниях, оно колеблется между представлением иностранца как империалистической державы и нежелательного мигранта. Это, конечно, две противоположные фигуры, и возражение против английского как имперского языка или даже языка рынка - это, конечно, не то же самое, что возражение против многоязычия как будущего нации. И все же эти два вида возражений смешиваются в фантоме гендера, распространяемом правыми. Его локалистская апелляция к антиимпериалистическим настроениям - это присвоение левой критики, но, конечно, не она. Его призыв возбуждает националистическую ксенофобию и расизм и вызывает поддержку политиков, обещающих более жестко патрулировать границы. Такое сочетание неудивительно. Конструирование "гендера" как врага работает только за счет объединения противоположных политических тенденций и связывания колеблющихся страхов без необходимости их логического согласования, то есть без подотчетности. Таким образом, фантом функционирует как фальшивый синтез.

Перевод - это не только практика, но и способ развития многоязычной эпистемологии, которая так необходима, чтобы сохранить местные и региональные языки от исчезновения, противостоять гегемонии английского языка и помочь читателям развить сложные способы понимания друг друга и мира. В многоязычной эпистемологии не существует иностранных языков, поскольку каждый язык звучит как иностранный изнутри другого языка; или, возможно, каждый язык является иностранным, что означает, что нет языков, которые не являются иностранными. Иностранное находится на границе каждого языка и часто побуждает к созданию тех монет, которые определяют будущую жизнь языка. Попытка изгнать нежелательное иностранное присутствие из языка предполагает, что языки могут быть закрыты, что они не должны ни соприкасаться, ни трансформироваться друг с другом, и что границы национальных языков должны патрулироваться во имя национальной идентичности. Сопротивление иностранному мобилизует фантазию о том, что такие границы могут быть закрыты, хотя каждая граница, каждое миграционное движение - это сцена перевода.

В политических целях имеет смысл сопротивляться, когда язык имперской державы входит в регион или нацию как колонизаторская сила. Когда "гендер" переходит из английского в другой язык, английский тоже входит, и, конечно, не в первый раз. Несомненно, английский язык входит туда уже давно. Однако имперские державы не могут сохранять контроль над словами, которые они навязывают или исключают; они не воспроизводят автоматически империализм языка, из которого они возникли. Происхождение термина никоим образом не предсказывает все его последующие употребления. Однако для некоторых правых националистов допустить, чтобы высоконационалистический язык был прерван набором иностранных терминов или даже перспективой полномасштабного многоязычия, - значит нанести удар по их националистическим проектам, их антимиграционной политике, их усилиям по достижению национальной чистоты через регулирование семьи и сексуальности. А в таких местах, как путинская Россия, это мешает их империалистическим замыслам. Иностранный" - термин, находящийся в центре призрачных инвестиций, как и "гендер", отчасти потому, что в большинстве мест он остается иностранным термином или загадочной чеканкой.

Мы можем извлечь уроки из этого сопротивления английскому "гендеру", даже развивая альтернативное понимание проблемы. Феминистская и гендерная теория в англосфере слишком долго исходила из того, что все, что подразумевается под "гендером", осмысляется в каждом иностранном переводе без учета того, что в этом слове может быть непереводимым. Почему в дебатах о "гендере" как термине регулярно не рассматривается презумпция монолингвизма? В англоязычных контекстах, когда мы обращаемся к гендеру как к категории или понятию, мы склонны отбрасывать тот факт, что мы ссылаемся на английское употребление. Мы предполагаем, что в романских языках все будет точно так же - le genre, el genero- или что так и должно быть, и что в принципе дискуссии, которые мы ведем на английском, могут быть обобщены на неопределенное количество контекстов. Когда мы спорим о "гендере" - разрабатываем его значение или концептуализацию, - мы уже работаем в монолингвальном поле, если, конечно, мы не спорим на другом языке, и "гендер" - иностранный термин, или если мы не имеем намеренно транслингвистических рамок. Но даже когда гендер вводится как "иностранный термин", он остается странным образом иностранным. В связи с этим возникают обычные вопросы: Что здесь делает иностранное? Приветствуется ли он? Пригласили ли его? Является ли это имперским захватом? Является ли это поводом для утверждения языкового разнообразия как того, кто мы есть и как мы знаем? В какой степени возражение против "гендера" является возражением против английского языка или более широким возражением против иностранных слов и вещей, проникающих в то, что должно быть любой ценой защищено от иностранного? "Гендер" пересекает границы,