Бруклинские ведьмы - Наталья Фрумкина

в «Наших корешках», и это хорошо, потому что Сэмми может дожидаться со мной своего отца, который приедет и заберет его на выходные. У Джессики рабочий день, и к тому же она не в состоянии вести себя приветливо, когда Эндрю приходит за сыном.

— Как ты думаешь, мои мама и папа будут когда-нибудь снова жить вместе? — спрашивает меня Сэмми однажды. Я бросаю на него быстрый взгляд. На мордашке за огромными круглыми очками написано безразличие, но я слышу в голосе мальчика тревогу. Он беспрерывно постукивает карандашом по кухонному столу.

— А ты как думаешь? — Я пытаюсь потянуть время.

— Я думаю, они еще любят друг друга. Они всегда меня друг о друге спрашивают. Папа говорит: «Как мама? Она меня упоминала?» — а мама: «Он что-то говорил тебе насчет того, чтобы порвать с этой… как ее там?»

— Гм-м.

— Бликс сказала, что они до сих пор друг друга любят. Они подходящая пара, вот что она сказала. — Он сует карандаш в пролившуюся молочную каплю и рисует на столешнице кружок.

— Правда? Она так сказала? — Я с интересом смотрю на мальчика. Они действительно подходящая пара, хочется мне сказать. Они целиком и полностью принадлежат друг другу. Я рада услышать, что Бликс тоже так думала.

— Ага. Думаю, она собиралась приворот на них навести или что-то там такое, но… ну, потом она умерла. — Сэмми пожимает плечами и отворачивается.

— А она часто ворожила и творила заклинания?

— Ага, — опять говорит он. — Я раз школьный рюкзак не мог найти, так она щелкнула пальцами и сказала, что мы можем его вообразить, и я сразу понял, где он, хотя несколько минут назад ничего вспомнить не мог. Вот я и подумал, что она колдует.

— Неужели?!

— Да, а один раз поезд в подземке все не ехал и не ехал, и Бликс сказала, что надо наложить на него заклинание, так он сразу приехал. Но она сделала вид, что это все как бы понарошку. И, понимаете, поезд все равно бы пришел.

— Верно!

— Вот почему мне нравится сюда приходить и тут тусоваться. Потому что иногда я закрою глаза и думаю, что Бликс тоже еще здесь. — Он ставит на стол свой стакан с молоком и обращает ко мне лицо. Его глаза огромные и мудрые — Сэмми, как большинство единственных детей в семье, выглядит старше своих биологических лет. — Так ты веришь во все эти штуки, в которые верила Бликс?

— О чем именно ты спрашиваешь? Конкретно.

— Ну, ты сама знаешь, — Сэмми окидывает меня взглядом, — что она делала так, чтобы случалось… — он машет рукой в воздухе, — всякое: чары накладывала, заклинания, все такое.

— Я в этом не уверена.

Он оценивающе смотрит на меня и произносит:

— Она сказала маме, что ты сводня, вот я и думаю, может, у тебя получится снова свести моих родителей. А как ты узнаешь, выйдет или нет, если даже не попытаешься?

— Я не знаю, Сэмми. В смысле, сейчас твоя мама не сомневается, что не хочет иметь ничего общего с твоим папой, так что, может, нам стоит подождать и посмотреть, что будет. Не пытаясь ничего изменить. Знаешь что? Если чему-то суждено случиться, никуда от этого не денешься, способ найдется. Правильно?

Сэмми смотрит на меня с таким отвращением, что я едва не начинаю смеяться вслух.

— Мое детство практически закончилось! — говорит он. — У меня уже двухзначный возраст. Что, если они не сойдутся обратно, пока я не вырасту? Это будет самая тупая история во всем мире.

— Но разве твой папа… не живет с другой тетенькой?

— Нет! В том-то и дело! Мама вечно твердила про тетеньку, но на самом деле все по-другому. У папы была знакомая, которая иногда оставалась ночевать, но я думаю, она ушла, потому что больше ее не вижу, а когда спрашиваю про нее, папа становится очень тихим. И говорит, что мне не о чем беспокоиться.

Он шлепается на свой стул и смотрит на меня из-под челки.

— У Бликс была книга заклинаний, — задумчиво произносит он. — Можешь посмотреть ее, вдруг она тебе поможет, и ты научишься всякому.

— Я слышала про эту книгу, но никогда ее не видела.

— Она вон там. — Сэмми встает и показывает на забитый кулинарными справочниками книжный шкаф в углу. — Бликс показывала ее, когда лечила мне больное горло.

Разумеется, книга под названием «Энциклопедия заклинаний» стоит там на видном месте, хоть раньше я ее каким-то образом не замечала. На переплете — изображение виноградной лозы с красными цветами. Честно говоря, выглядит она не слишком убедительно, я думаю, настоящая книга колдовских заклинаний должна быть таинственной, с иероглифами на обложке. Такая, что язык сломаешь, пока прочтешь название.

В это самое мгновение раздается звонок в дверь, Сэмми подскакивает и хватает свой рюкзак.

— Не говори ничего папе, — просит он, — и подумай об этом. Почитай книгу! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

После того как он уходит, я допиваю чай. Периодически поглядываю на книгу и думаю о том, чтобы снять ее с полки и проглядеть… просто проглядеть… ну, понимаете…

Но что-то меня удерживает. Я выхожу на улицу, подметаю свое крыльцо, потом иду в ночник Пако купить куриный салат на ужин и обнаруживаю, что наблюдаю за тем, как постоянные покупатели оживленно болтают по-соседски о том, какие люди читают «Нью-Йорк дейли ньюс», а какие «Нью-Йорк пост», и что, мол, даже по внешнему виду можно догадаться, кто есть кто. Пако в меньшинстве: он утверждает, что на глазок никогда не угадаешь, и смотрит на меня в поисках поддержки.

Я пожимаю плечами, и он смеется своей ошибке:

— Конечно, вам-то откуда знать? Вы ведь у нас новенькая! — говорит он. — Вот Бликс — она бы целый день об этом говорила.

Все затихают, будто решив почтить память Бликс минутой молчания.

— Она была Iа maga. Наша волшебница, — тихонько говорит Пако. И вытирает глаза.

30

МАРНИ

Я не maga, поэтому не притворяюсь, будто знаю, как происходят подобные вещи, но спустя два дня я возвращаюсь вечером из «Наших корешков», поднимаю взгляд и вижу, как с другой стороны к дому приближается Ноа — плывет этой своей сексапильной походочкой, которую я так хорошо помню, — и воздух начинает потрескивать, а когда мы достигаем входной двери, сердце у меня колотится так, будто вот-вот развалится на части от этой тряски. Он берет меня за руку, мы практически вваливаемся в квартиру, размазавшись по стенке, прижимаясь друг к другу телами, а его губы прикипают к моим губам.

Все, что я