Гремящий мост - Владимир Уткин

И он сел, отвернувшись от воинов. Пришельцы негромко переговаривались, собравшись кучкой, а потом старший воин подошел к вождю и положил копье к его ногам.

— Вождь говорил мудро, — сказал он, — но все-таки нужно будет послать вестников к нашим из новой страны. Они будут ждать.

— Пошлем, — кивнул вождь и неожиданно улыбнулся: — Наставница будет довольна. Женихов теперь хватит всем девушкам.

Племя готовилось в дорогу. Увязывали имущество, заготавливали пищу. Поджидая отставших, все откладывали день выхода.

Как-то к вечеру вопли женщин подняли на ноги обитателей стойбища.

— Каменный Хозяин! — кричали женщины. — Там! Там!

У входа в страну Огня стоял огромный старик и смотрел на стойбище. Ноги старика окутывали языки пламени. Огненный плащ слегка колыхался. Руки старика были скрещены, что на охотничьем языке жестов означало — «нельзя ходить». А лицо его с огромными круглыми глазами и оскаленным ртом выражало угрозу. Старик поднял правую руку и погрозил стойбищу ножом. Это был длинный боевой нож из черного льда. Но его размеры!

— Если бы нож был здесь, он покрыл бы весь лагерь, — лихорадочно размышлял Волк, не в силах понять происходящего.

А вопли не умолкали.

— Нельзя ходить! — кричали люди. — Каменный Хозяин сердится.

Многие, не выдержав ужасного зрелища, падали лицом вниз, прикрывая голову руками. Волк чувствовал, что и ему самому непреодолимо хочется отвернуться, спрятаться, хотя бы закрыть глаза.

И в этот момент тяжелая рука вождя опустилась на его плечо.

— Присмотрись, — спокойно сказал вождь. — Разве ты не знаешь этого старика? А лицо? Разве Волк никогда не видел любимую маску шамана?

Глаза Волка недобро блеснули.

— Так, — протянул он.

Молодой воин еще не оправился от пережитого, но рука его уже привычно поглаживала дальнобойный лук.

Никто не смотрел на Волка, когда он выходил из стойбища. Да и неудивительно. Люди боялись смотреть в сторону страны Огня, а ведь молодой старейшина шел именно туда.

Вернулся он поздно вечером и спокойно сообщил соплеменникам:

— Волк ходил к Каменному Хозяину. Волк говорил с ним. Каменный Хозяин больше не сердится. Он разрешил людям идти через свои земли.

А когда толпа разошлась, Волк протянул вождю длинный нож из обсидиана.

— Это все, что Волк взял у шамана, — тихо сказал он и кивнул сидящему рядом Ворону: — Волк отомстил за Серого Медведя.

— Некому будет теперь навести на наш след Собак, — кивнул в свою очередь вождь. — Можно идти.

— Но почему шаман казался таким большим? — спросил Ворон.

— Есть в горах такие места, — объяснил вождь. — Попадает в такое место птичка — и кажется оленем, а олень вырастает с вигвам. Шаман знал такие места…

Длинной змеей вытянулось племя, вошедшее на Гремящий мост. По двое, по трое шли люди, внимательно ступая на следы идущих впереди.

Грохотали Огненные горы, краснели камни, сыпался черный пепел, дрожала земля, шевелились скалы, извергались потоки пламени, но люди шли, не отходя в сторону.

Волк и Ворон шли во главе. Страна Огня изменилась с той поры, когда они последний раз проходили ее, и часто приходилось останавливаться. Молодые старейшины прощупывали сомнительные места длинными шестами, бросали тяжелые глыбы.

Останавливались передние, и за ними вся колонна замирала на месте, не решаясь отойти в сторону, побродить по окрестностям. Даже когда по колонне передавался приказ «ночевать», люди устраивались там же, где заставал их этот приказ. Но спали мало. Нужно было быстрее выйти из этой опасной страны.

Но перед облаком пара молодые старейшины остановились надолго. Они хорошо помнили это место. Здесь была гладкая, удобная лощинка, которую в прошлый раз они прошли не задерживаясь. Теперь ее заволакивало густое и плотное облако и, самое главное, не было видно, что за ним. Струи пара, еще более плотные, чем само облако, со свистом били из-под земли, и под их напором облако колыхалось, как будто раскачиваемое сильным ветром.

— Проскочишь и влипнешь в жидкую грязь, — с опаской сказал Ворон.

— Или провалишься в огненную яму, — кивнул Волк.

Слева от облака поднималась отвесная скала, а справа начинался откос, посыпаемый пеплом и тяжелыми камнями.

— Надо пойти посмотреть, — вздохнул Волк, медленно направляясь к облаку. Но тут Чайка, прикрыв лицо плащом, кинулась мимо него и скрылась в горячей мгле. Путь она начала в середине колонны, но постепенно, обгоняя идущих впереди, пробилась в голову колонны и теперь шла сразу за Волком.

На несколько мгновений Волк застыл в растерянности, но потом бросился за ней и тоже скрылся в облаке. Он вернулся скоро, прикрывая обожженное лицо левой рукой, а правой волоча за волосы Чайку.

— Там, за облаком, ровная дорога, — сказал он Ворону, не выпуская Чайку, — но нужно быстро проскакивать облако. Очень горячо.

— И смотрите за ней, — добавил он, отпуская наконец волосы девушки.

Чайке было больно, но она счастливо улыбалась.

«Значит, все-таки Чайка нужна Волку», — думала она.

Серое небо нависло над пологим песчаным берегом, на который катились серые волны, когда новое племя вышло наконец из Огненной страны. Тоскливо кричали чайки. Долго стояли передние, поджидая идущих, а потом разбили лагерь здесь же, на песчаном берегу.

Серое небо, серые камни навевали грусть, но люди улыбались. Перед ними лежала новая страна, новая жизнь.

Вождь провел перекличку. Не хватало трех женщин, трех девушек, двоих молодых охотников и одного воина.

— Может, еще выйдут, — всматривался в сгущающиеся сумерки Волк. Но вождь уныло покачал головой.

— Они нарушили приказ вождя, — сказал он, — сходили с пути и погибли.

— Почему вождь думает, что они нарушили приказ? — заинтересовался Волк.

— А Волк не подумал, почему не вышли из страны Огня семеро женщин и только трое мужчин? — вопросом на его вопрос ответил вождь.

— Не-е-е-т.

— Женщины плохо выполняют приказы, — объяснил вождь. — Да Волк и сам это должен знать. Волк ведь запретил ходить девушкам в стойбище Птиц, а они ходили. Да и Чайке никто не разрешал идти вперед, — неожиданно улыбнулся он и обернулся к людям: — Разбивайте лагерь. Мужчины пусть охотятся и ловят рыбу. Племя отдохнет здесь два раза по пять дней. Подождет, может, кто-нибудь придет еще. А потом племя пойдет к границе леса и степи. Там будет первое стойбище племени.

Владимир Уткин

Горизонты без конца

Его охватило упоительное чувство полета, стремительного движения, скольжения над высокотравьем, цветами… Пардус ощущал всем телом бархатистую кожу Рыжика, игру упругих мышц под нею, чувствовал, как буйная радость скачки, переполнявшая четвероногого друга, переливается в его тело. Ветер обвевал разгоряченное лицо мальчика, ерошил пепельно-серую гриву волос. Остро и пряно, как после дождя, пахли травы и цветы, колебались холмы с кустами. Испуганный заяц кубарем выкатился из-под копыт коня и, закинув уши на спину, серым комочком исчез в разнотравье. Брызнула вода степного ручья, и ликующий клич Пардуса слился с радостным ржанием Рыжика.

Пардус напряг руку, которой обнимал шею коня.

— Тише. Спокойно…

Рыжик перешел с галопа на тихую рысь, потом на медленный шаг и остановился около небольшого озера, густо заросшего камышом, лилиями, кувшинками.

Пардус соскочил с коня и растянулся на берегу возле воды. Конь неспеша забрел в озеро и долго пил зеленовато-прозрачную воду, густо настоянную на степных растениях, а потом принялся щипать траву.

— Хорошо мы с тобой пробежались, — сказал Пардус коню, забрасывая руки за голову. — Совсем как люди степи. — Он поднялся и протянул Рыжику кусок густо посоленной лепешки: — Вот тебе. А теперь беги к своим. Да и мне пора в стойбище. Эх, посадить бы на твоих братьев моих братьев и махнуть туда, где небо опускается на степь, — продолжал Пардус, задумчиво, ласково поглаживая жесткую черную гриву коня. — Любые просторы наши, даже длинный соляной путь станет коротким. Но… — Серые глаза Пардуса потемнели. — Матери не разрешат. Нехорошо будет, если они узнают, что я сажусь тебе на спину, что ты меня носишь… Иди к своим!

Рыжик переступал передними ногами в черных чулках и, казалось, прислушивался к словам мальчика.

Пардус медленно побрел к стойбищу, а конь, срывая на ходу лакомые верхушки трав, ушел в степь.

Стойбище располагалось на узком мысу, на лесистом берегу реки. Мыс круто обрывался к воде с двух сторон, а с третьей, там, где он переходил в равнину, стойбище ограждал частокол из бревен с высоким земляным валом. В частоколе был проход, который на ночь закладывали бревнами.