Дети белых ночей - Дмитрий Вересов

Внезапно прямо перед собой Гертруда Яковлевна увидела, как у припаркованной серой «Волги» обнимается парочка влюбленных. На фоне яркой зелени их купчинского тупичка картинка была идиллическая. Не желая нарушать чужого счастья, женщина остановилась и собралась было повернуть обратно, как вдруг услышала фразу:

– Ты обязана, ты просто обязана поехать в Англию на чемпионат.

Это был момент истины для отважной и одинокой разведчицы Гертруды Яковлевны Иволгиной. Самое ужасное, что полностью парализовало ее в тот момент,– это понимание, что теперь, когда все сомнения подтвердились, она не в состоянии придать обстоятельства дела гласности, не нанеся сокрушительного удара по чувствам и вере своего сына.

Когда мгновение спустя мужчина исчез в салоне автомобиля, Гертруда Яковлевна, нисколько не сомневаясь в том, кого она сейчас увидит, подняла глаза. Растерянная, с пылающими от стыда щеками, перед ней стояла невестка.

Женщина ощутила прилив такой бессильной ненависти к этой девке, что ей захотелось упасть прямо здесь, на покрытом трещинами асфальте, и разрыдаться. Тем не менее она нашла в себе силы сделать несколько шагов и, подойдя к невестке, наотмашь ударить ее по щеке. Голова Натальи безвольно мотнулась, и с чувством злорадного облегчения Гертруда Яковлевна увидела, как проявляется на смуглой коже алый отпечаток ее ладони.

– Он ничего не узнает, а ты блуди подальше от дома.

И, не удержавшись, она влепила Наталье вторую пощечину.

Сияющий Домовой ворвался в квартиру.

– Наташка! Татусенька – будущая мамусенька! – Он подхватил жену на руки и закружил по комнате.– Ура! Победа! Завтра врачи разрешили встречу с Кириллом. Ты как верная жена последуешь за своим мужем.– Он осекся.– Что случилось? Что сказал врач?

– Не врач, а профессор.

– Какая разница, давай рассказывай!

Наташа присела на краешек дивана и, как по писаному, голосом, лишенным эмоций, рассказала о сомнениях Гелле в ее способности выкормить ребенка грудью.

– Не переживай, родная моя,– Дима подошел к ней и нежно погладил по тщательно причесанной голове.– Мы справимся с этим.

Внезапно Наташа разрыдалась, уткнувшись Вадиму в живот.

Потрясенный эмоциональной глубиной ее истерики, Домовой истуканом стоял перед женой, не зная, куда деть руки: правую, нагревшуюся на Натальином темени и нервно сотрясавшуюся в унисон с рыданиями, и левую, плетью свисающую вдоль тела.

– Дима, Димочка,– всхлипывая, говорила Наташа,– что бы ни произошло, кто бы ни сказал тебе обо мне плохое, прошу, верь мне, верь... Мне никто не нужен, кроме тебя... Я хочу... Хочу быть только с тобой! Честно, честно, честно, честно...– Она резко поднялась и, глядя в глаза растерянному Домовому, спросила: – Обещаешь?

Что мог ответить честный и совестливый Домовой взволнованной любимой женщине? Только одно:

– Обещаю!

– Моя фамилия Иволгин,– сказал Вадим, войдя в кабинет.

– Очень приятно. Джамсарран Бадмаев. Проходите, пожалуйста! Вы не один?

– Извините, это моя... «Супруга или жена?»...– жена Наташа. Кирилл должен был быть свидетелем на нашей свадьбе.

– Да-да, я помню, вы говорили об этом по телефону. Ну, присаживайтесь, молодые люди. Не скрою, мое отношение к визитам, подобным вашему, сугубо отрицательное. Это мое мнение, как профессионала...

– Но, позвольте, доктор, я видел Кирилла буквально за день до того, как он попал к вам. Он был абсолютно здоров и нормален.

– Видите ли, помрачение сознания бывает таким же неожиданным для ближнего окружения пациента, как солнечное затмение для дикаря. Единственная разница между астрономией и психиатрией в данном случае заключается во времени проведения наблюдений: астрономы наблюдают «до», а мы, увы,– всегда – «после». Но, коль скоро вам удалось добиться встречи с пациентом Марковым, мы должны обсудить ее регламент.– За все время разговора Бадмаев ни разу не посмотрел визитерам в лицо, его взгляд постоянно скользил по окну, поверхности стола или просто поверх Вадима и Натальи. Глядя куда-то в бок, он продолжил:

– Итак, регламент. Десять минут в присутствии медицинской сестры и санитара. Малейшее волнение пациента, его неадекватная реакция – и вы немедленно покидаете помещение, без принудительного к тому побуждения. Вопросы?

Вадим отрицательно покачал головой. Испуганная Наталья взяла его за руку.

– Чудесно. Ниночка! – В кабинет вошла молоденькая медсестра – Проводите, пожалуйста, товарищей к Маркову. Там все готово?

– Да, Джамсарран Баттаевич. Пройдемте...

Комната, вернее комнатушка, в которой их ждал Кирилл под присмотром санитара, напоминала клетку. Гладкие серые стены, оконце с толстыми прутьями решетки и зафиксированная огромными болтами мебель только усиливали это сходство.

Стол в самом центре, три табурета: два с одной стороны стола и один – с другой. На нем и сидел, ссутулясь, Кирилл. Когда медсестра негромко позвала его: «Марков, к вам пришли!» и Кира поднял лицо, Вадим испугался. Пустой, отрешенный взгляд, туго обтянутые кожей скулы, вместо знаменитых «девичьих» впадинок под ними – ввалившиеся щеки.

– Здравствуй, Кира.– Вадим протянул через стол руку.

Кирилл внимательно посмотрел на нее и очень медленно – «Или безжизненно?» – протянул свою. Рука Кирилла была холодна, словно это была рука мертвеца. Вадим торопливо заговорил:

– А мы вот все-таки не дождались тебя,– Иволгин взглядом поискал поддержки у Наташи,– расписались... Джейн без тебя отказалась быть свидетельницей...

Кирилл поднял голову к одинокой лампочке под потолком.

– Кто пришел с тобой?

Голос больного был сухим и каким-то... потусторонним. Вадим опешил.

– Это же Наташа, Наташа Забуга, вы познакомились на твоем дне рожденья, помнишь?

– Разве? – Марков немигающе уставился на растерянного Вадима, потом медленно повернул лицо к Наталье. В помещении стояла звенящая тишина. Вадим крепко сжал руку жены.

– А по-моему, раньше... Гораздо раньше... Де Го! – вдруг истошно закричал больной, откидываясь с табурета назад.– Немедленно пошли двух людей к архиепископу и именем папы потребуй остановить казнь! – В припадке, схожем с эпилептическим, Кирилл катался по полу и кричал: – Бурсико, возьми на себя палача! Бертран, на помост!

Ниночка и санитар бросились к больному.

Дисциплинированный Иволгин поспешно вывел Наташу из страшной комнаты.

Оставшись одна, Наташа с остервенением отбросила промокшую от слез подушку, свернулась калачиком и, насколько позволял живот, подтянула колени. Прохладная простыня приятно освежила горящую от переживаний щеку. Она закрыла глаза, волевым усилием плотно-плотно сжав веки. В лилово-серой мгле мириадами крохотных звездочек в разные стороны брызнули золотистые огоньки, и пришлось расслабить мышцы век. Сразу проявился образ Кирилла, каким она впервые увидела его на пригородном вокзале. Девушка снова крепко зажмурилась, и снова крохотные огоньки начали свой полет. Но уставшие мышцы не выдержали долгого напряжения, и вновь перед ее мысленным взором возникла картинка – танцующая девушка в ярко-красных сапожках. Она открыла глаза: «Господи! Почему мы все такие несчастные, и Кирилл, и Джейн, и Димка, и я? Нет, этого не должно быть! Что-то, к чему мы еще не готовы, застало нас врасплох... Нельзя, нельзя ему поддаваться! Дима, Димочка, услышь меня, приди ко мне! Мне так плохо, плохо, плохо...» Тут последние силы оставили Наташу, и она наконец забылась сном.

Вадим, стараясь не шуметь, тихонько проник в комнату. Он поднял подушку: «Мокрая! Ну и гад же я!» Положив подушку в кресло, он аккуратно, не желая будить Наташу, прилег рядом, и тут же горячая ладошка жены легла на его лицо. «Дима...» – прошептала любимая, не просыпаясь. «Я знаю, кому сейчас снится сладкий сон»,– подумал Домовой и через мгновение уснул.

...Под вечер она все же сбилась с пути. «Зря я свернула с большой дороги в лес! Пусть ветер, но я уже давно нашла бы ночлег»,– Наташа, путаясь в длинной дерюжной юбке, в кровь раздирая руки о ветки, пробиралась через густые заросли ольшаника. Обвернутая вокруг ступней кожа набухла от ночной влаги и холодила ноги. Неожиданно впереди блеснул огонек. Обрадованная девушка поспешила к нему.

Это была пригородная ферма. Огонек оказался чадным смоляным факелом, поднятым над оградой согласно королевскому указу, обязывающему выставлять на ночь подобный знак на всех строениях вдоль королевской дороги.

Собак во дворе не было, что говорило о крепостном или безденежном положении хозяев. Не решаясь постучать в казавшийся вымершим большой дом под соломенной крышей, она обошла сначала одну, потом другую пристройку и обнаружила лаз на сеновал.

Внутри сарая пахло еще не высохшей травой, и она в изнеможении опустилась на мягкое сено. В ночной тишине было слышно, как шебуршатся мыши. Девушка улыбнулась...