Нет имени тебе… - Елена Радецкая

Крах. Полный крах!

Говорю Машке: «Прости меня, доченька, это я во всем виновата, так что и прощать тебя не за что. Я виновата в том, что не могу тебя отпустить, что до сих пор не могу решиться на операцию, порвать пуповину. Мне кажется, если я отпущу тебя, с тобой что-нибудь случиться. Ты мой единственный и несчастный ребенок, не ведающий, что творит. Я должна тебя отпустить. Я должна…»

Только она сама себя отпустила и пуповину оборвала, чего я и не заметила. Игорь тоже сам себя отпустил. Но с Игорем проще. Мы с ним разведены. Мы с ним больше не родственники. И с каждым днем мне все легче и легче, иногда я целыми днями его не вспоминаю. Только жаль бездарно прожитой жизни.

Почему это все случилось именно со мной?

Нипочему.

Заснуть невозможно. Лежала, вставала, смотрела в окно, курила, снова пыталась заснуть, снова курила. На окне у меня живет странное создание – гибискус, или китайская роза. Валька мне дарит на каждый день рождения комнатные растения, они цветут и погибают. Говорят, это потому, что для быстрого роста и цветения их подкармливают гормонами. Гибискус переплюнул всех. Сначала он был покрыт крупными бутонами, готовыми вот-вот распуститься. Но бутоны не распускались, они потихоньку желтели, а потом отваливались, как и листья. Появлялись новые бутоны и листья, с которыми происходило то же самое. За два года гибискус превратился в длинный, древовидный и совершенно голый стебель, украшенный на верхушке жалким хохолком из нескольких сморщенных листиков. Уже давно нужно было выбросить уродца, но я видела, как он боролся за жизнь, и рука не поднималась вышвырнуть его на помойку.

Вынесла окурки и легла в постель. А потом пошел дождь, зашептал, зашелестел, словно тысячи маленьких ножек побежали по асфальту, листве, траве, по моему подоконнику. Раньше я любила засыпать под эти славные, уютные звуки. Ночной дождь успокаивал, убаюкивал. А теперь рождает беспокойство и тревогу. Лежу и прислушиваюсь…

8

Встаю с постели чуть живая. Собираю манатки для больницы. Никак не могу найти пластмассовую кружку для одинокой старухи из моей палаты. Проверяю подвесной шкаф, но вместо кружки нахожу письмо из Мурманска. Комкаю и выкидываю.

Этим письмом Муза травила меня неделю подряд. Какой-то мужик плакался ей на свою жизнь и просил прислать лекарство, которого у них в Мурманске не было. Но просил он об этом тридцать лет назад! А она каждый день спрашивала, купила ли я лекарство и послала ли? Это было весной, незначительный рецидив. А осенью, перед болезнью, она свой эпистолярный архив перечитывала по сто раз, и в кухне, и даже в ванной я то и дело обнаруживала зачитанные любовные и полулюбовные письма многолетней давности, причем некоторые с недавними следами слез. Меж тем она сообщала невинным голосом: «Меня надо добиваться, на другое я не согласна». Или заявляла: «Только влюбленный имеет право на звание человека. Так говорил Блок». Прямо не верится, что Блок был такой дурак. А может, это был другой Блок, не поэт, а какой-нибудь хахаль Музы?

Как я раздражалась!

Потом она слегла и уже не интересовалась ни письмами, ни любовью. Я вообще думала, дело швах. Но пришел апрель, за ним май, и она как ни в чем не бывало запела: «Не покидай меня, весна!»

Нашла пластмассовую кружку и поехала в больницу. Входя в палату, здороваюсь, а глаза первым делом на Музу. Уже наклонилась к ее тумбочке, чтобы сумки разобрать, и тут, словно шестое чувство подсказало: кровать у меня за спиной пуста! Обернулась – точно, панцирная сетка.

– Преставилась Анна Васильна, – торжественно говорит баба Шура. – Часов в шесть утра.

Мне показалось, что самое большое впечатление смерть несчастной старухи произвела на меня. Я ненавидела эту больницу с душной палатой и вонючими безумными старухами, чистенькими юными сестричками в хрустящих белоснежных халатах и площадкой черной лестницы, куда я удалялась курить, с гнойным освещением и затоптанными метлахскими плитками на полу. И домой забирать Музу боялась, не знала, как справлюсь, хотя поездки в больницу и целый день в палате высосали из меня все силы.

Муза была в возбужденном, даже агрессивном состоянии, все время талдычила, чтобы я принесла одежду, и мы поедем домой. Удалось ее унять только с помощью укола. Она заснула, а я пошла к тете Лёле.

Тетя Лёля действует на меня как валерианка. Она правильный, мужественный человек. Она не только не жалуется на судьбу, она благодарна, если случается хорошее, она радуется, она мечтает. Поразительная несправедливость: всю жизнь занималась испанским языком, переводила испанских поэтов и только на старости лет смогла первый раз попасть за границу, в Испанию. Говорит, счастлива была проехать по стране: от Барселоны до Гранады, увидеть пейзажи, города, Гвадалквивир! Говорит:

– Если бы в молодости кто сказал, что я буду встречать Новый год в Гранаде, в двух шагах от Альгамбры, я бы в лицо тому рассмеялась.

Вне дома тетя Лёля выглядит лучше и презентабельнее. Дом у нее запущен, окна не мыты с зимы и прочее разное, что бывает в квартирах старых людей. Сестра ползает, как призрак. Девочка с плоским косоглазым лицом, с приплюснутым коротким носом, большая, толстая и неуклюжая для своих тринадцати лет, короткими ручками с короткими пальчиками неловко, медленно и старательно моет посуду, потом так же сосредоточенно вытирает руки кухонным полотенцем, вешает его на крючок и стоит некоторое время у раковины, глядя в одну точку, словно обдумывает следующий шаг. Затем она садится рядом с бабушкой и приникает к ней, как это делают маленькие дети. Один глаз прижат к бабушкиному плечу, а другой смотрит на меня внимательно и застенчиво. И я спрашиваю: за что им это? Ответ готов: ни за что.

Тетя Лёля говорит:

– Я все время возвращаюсь мыслями к Гранаде. Мы прибыли туда незадолго до закрытия музеев и после экскурсии отправились в город, к собору с усыпальницей Фердинанда и Изабеллы, королевской четы, отправившей Колумба в экспедицию. Темнеет в декабре рано и внезапно. Еще светло, и вдруг – стемнело. Собор уже закрыли, а на площади, кроме мальчишек, жонглирующих огнями, и наших туристов, – никого. Меня торопили в гостиницу на встречу Нового года, а я смотрела на улочки, бегущие вниз от соборной площади и думала: я никогда не пройду по ним, не узнаю, как они выглядят, потому что утром мы тронемся в обратный путь. Ты спрашиваешь, о чем я мечтаю? Мечтаю вернуться в Гранаду, зайти в собор, спуститься по тем улочкам.

Тетя Лёля собирала на стол и велела мне не путаться под ногами. Я курила на балконе и рассматривала рисунки Кати, а она стояла рядом, положив свою короткую ручку мне на плечо. Я импульсивно обняла девочку и прижала к себе. Она не прильнула ко мне, как к бабушке, стояла спокойно, словно кукла. Как все это пережить?