Сажайте, и вырастет - Андрей Рубанов

Как всегда, воспоминания о бывшем друге отозвались болью, глухой досадой. Бедный Михаил, несчастный Миша Мороз! Что он теперь будет делать? Он сам все испортил. Конечно, я не поверил его рассказам о потерянном миллионе. Миллион наверняка цел. Припрятан. Рассован по тайникам. Только какой в этом прок? Есть голливудские боевики – не самые высокобюджетные,– где финальная сцена изображает упоительное исчезновение главного героя с чемоданом наличных долларов. Герой – отрицательный, но чертовски обаятельный – подхватывает правой рукой чемодан, левой непременную блондинку и исчезает... Куда? В какую жизнь? Чем займется? На что потратит крупную сумму, обозначаемую смачным, жирным словом?

Ходи и оглядывайся, дорогой Михаил. Сиди тихо и не высовывайся. Трать понемногу краденое. Никогда тебе не сколотить второго миллиона. Не подняться выше. Прошлое будет висеть на твоих ногах пудовыми гирями. Ты предал и продал сначала одного, потом еще нескольких; теперь – живи, дыши, расходуй капиталец. Жалкий беглец, отягощенный неврозами. Ты думаешь, миллион заменит тебе любовь и покой? Сомневаюсь. Прятать, перепрятывать, бояться, вздрагивать, считать и пересчитывать, трястись – вот твое будущее, дорогой бывший друг.

Сочиняя в уме такой монолог, я вышел из дома. Нырнул с разбега в бесцветное, трудное начало мутной московской пятницы. Устроился поудобнее в пропахшем табаком салоне своей ржавой, но резвой тележки. Запустил после некоторых усилий силовой агрегат – и отправился в путь.

Моя машина, произведенная на берегах азиатской реки Волги, совершенно не терпела нарядной одежды. Как только я, ее хозяин, отправлялся в поездку, облаченный в светлые брюки, она немедленно ломалась; пустячно, по мелочи, капризничала – исключительно затем, чтобы я посреди грязной, ревущей улицы остановил ее, открыл капот и дернул какой-нибудь провод или шланг, пачкая колени и локти. Погладил по холке. Наоборот: если я осквернял себя заношенными мятыми джинсами и затрапезными футболками, дура моя функционировала идеально. Фары сверкали, мотор давал тягу, и даже мелкие дефекты, вроде заклинившей дверной ручки, неожиданно исправлялись сами собой.

Сегодня, отправляясь в путь, я не имел права задержаться, и мне пришлось обмануть железку. Рубаху и костюм, поместив их в чехол, я уложил на заднее сиденье, решив, что переоденусь по приезде на место. А за рычаги управления сел, будучи одет в чрезвычайно демократичные спортивные портки с оттянутой на коленях тканью. Не заметив хитрости, самобеглая коляска бодро приняла с места и пронесла меня почти без задержек до самого Садового кольца, в первые приделы центра. Здесь я, как все, вынужден был подчиниться законам жесткого трафика: терпеливо ждал, полз по два-три метра вперед, иногда вежливо пропуская соседа, а в других случаях – грубо подрезая носы.

Новый, только что начавшийся столичный день был тусклый, душный; грязная вата низких облаков наматывалась на шпили сталинских высоток. Горячий воздух дрожал и переливался над асфальтом, над стальными, алюминиевыми, пластмассовыми телами тысяч машин – красных и синих, дорогих и дешевых, ультрасовременных и давно устаревших. Их обладатели – все – мечтали попасть в центр.

Для меня утро началось еще и с гнусного, сосущего душу и желудок похмелья. Физические его последствия я устранил сразу после пробуждения. Контрастный душ и две чашки кофе с аспирином быстро сняли головную боль и тошноту. Но психику обмануть не так просто. Вечерняя бутылочка джина подарила мне два часа эйфории. Теперь же качели пошли в обратную сторону; как только яд прекратил свое действие, наступила депрессия.

Пока я, покрытый гусиной кожей, стоял под ледяными струями воды, жевал таблетки, чистил обувь, гладил рубаху и заводил машину – я не замечал изжоги нервов, или же она только оформлялась внутри меня. Но после получаса утомительной, рывками, езды, уже недалеко от Кремля, на полностью забитой набережной перед Каменным мостом я почувствовал, что дрожу от злости.

Вдруг напряжение стало невыносимым, и я громко выругался. Выкрикнул во весь голос. Люди из соседних авто посмотрели на меня с недоумением. Особенно – катящаяся со мной «борт в борт» юная, необычайно свежая девочка в японском седане верхней ценовой группы. То есть и девочка – верхней ценовой группы, и машина. Откинув платиновую прядь, обнажившую загорелое ушко, обладательница ультрамодного авто (то ли самочка-содержаночка, то ли любимая доча пошедшего в гору папы; возможно, и то и другое в одном флаконе) удивленно округлила глазки, подняла вверх идеально выщипанные бровки и дернула миниатюрным плечиком, не понимая, что так взбесило соседа по полосе движения, вот этого, с опухшей мордой и ранними морщинами на низком лбу.

Мне стало стыдно. Я поднял затемненное стекло и поспешно закурил. «Ты – неудачник,– скорбно заявил я самому себе. – Ты снова на самом дне. У тебя нет ни здоровья, ни работы. Сейчас ты едешь туда, где от тебя потребуют вернуть должок. А денег нет. Ты – никто. Ранее судимый говнюк. Жалкий неврастеник. Взгляни вокруг – рядом с тобой плавно катятся уверенные в себе, чисто одетые люди. На их лицах азиатское спокойствие. Их жизнь налажена. Кондиционированная прохлада ласкает их тела. Это обитатели центра. А ты, неустроенный глупец,– что ищешь среди них? Ты здесь чужой и навсегда таким останешься. Ты слишком напряженный и тощий. Здесь ты не смотришься. Тебя все равно не возьмут сюда, в царство уравновешенных. В крайнем случае – используют и выбросят вон. Так уже произошло один раз; и опять ты лезешь, суешься, учишь себя пихать локтями ближнего!»

Так понемногу мне опять стало хуже. В груди зашевелился горячий шершавый ком. Мрак подступил из-за края реальности. Выбросив сигарету, я вдавил в пол правую педаль и объехал, прямо по тротуару, нескольких зазевавшихся конкурентов, потом еще раз грубо нарушил порядок движения – зато опять продвинулся; под красный светофор выскочил на перекресток, прибавил ход и остановился перед самым выездом на мост.

Здесь вокруг пристроились еще два десятка таких же, как и я, ловкачей. Весь поток машин разделился надвое: одни предпочитали подождать, но пересечь опасное место по всем правилам, другие норовили проскочить любым способом, пусть и под угрозой милицейского свистка и штрафа.

Пытаясь вырулить на удобную позицию, я кому-то помешал и услышал возмущенный звук сигнала.

– Извини! – пробормотал я в адрес обиженного. – Тут волчьи законы, друг. Хочешь ездить по правилам – становись в очередь, к уравновешенным!

Но «друг» проявил поразительную настойчивость и все же ухитрился обойти меня. Облезлая корма нелепого дредноута, произведенного на берегах азиатской реки Москвы, закачалась перед моими глазами. Шершавый ком в груди взорвался тысячей огненных искр. Я заставил мотор зареветь. Раздался пронзительный визг резины; она буйно задымилась. Стартовав на полном газу, я круто объехал наглеца, перекрыл ему дорогу, еще раз – уже победно – взвизгнул покрышками и умчался. К сожалению, нахальный маневр не принес пользы. Через пятьдесят метров, уже на горбу моста, поток опять встал, а мой упрямый соперник оказался в соседнем ряду, в пяти метрах от меня; я увидел, как он, опустив дверное стекло, что-то выкрикивает в мой адрес, гневно вращая глазами. Заинтересовавшись, я тоже открыл окно и высунул голову.

– Да ты... Да я... Да тебе... – шумел обиженный, пересыпая зловещие угрозы грязными намеками.

Этот взрослый, примерно сорока лет, человек в забавной тряпочной кепочке особенно упирал на возможную сексуальную связь между нами, с моим пассивным участием. Изумрудные звезды замерцали перед моими глазами. Голова, в остатках алкогольных паров, в перегарной мути, работала плохо. Невыносимое для отсидевшего в тюрьме человека оскорбление было воспринято не мозгом, не рассудком, а всей моей напряженной, разрывающейся на части природой.

– Что?! – заорал я басом. – Что?! Что ты сказал???!!! Рванув ручку, я ударил плечом в дверь и выпрыгнул в пространство. Оппонент, явно задетый за живое, устремился навстречу. Его большие мясистые уши агрессивно шевелились. Одежда состояла из таких же, как и у меня, трикотажных штанов с глупейшими лампасами и такой же несвежей майки-поддергайки. За тем лишь исключением, что моя собственная одежонка не несла никаких надписей (меня это раздражает), а грудь врага украшал крупный англоязычный призыв:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ШВЕЙЦАРИЮ! Разглядев буквы, я почувствовал, что холодею от ненависти.

– Иди сюда! – крикнул я. – Давай! Ну! Кулачный бой никак не входил в мои планы. Такие схватки, даже самые легкие и скоротечные, обязательно заканчиваются ссадинами, кровью и прямыми материальными убытками в виде порванной одежды. Я, спеша на важную встречу с важным человеком, никак не мог себе этого позволить. Желая боя, я бы обязательно постарался выскочить из машины раньше своего неприятеля. Чтобы ударить его, распрямляющегося из положения сидя, дверью его же собственного автомобиля. Атаковал бы сразу, первым, всей силой, не расходуя важные мгновения на угрожающие возгласы.