Наш грустный массаракш - Александр Александрович Бушков

ваши любознательные из тайной полиции не подслушивают многих и многих, если только есть возможность приложить ухо к замочной скважине, а то и подсмотреть в потайной глазок...

– Просто я не думала, что и в Империи...

– Он не думал, – поправил Сварог. – И передал эту уверенность вам.

Классический прекраснодушный интеллигент, подумал он. В жизни не допускал, что кто-то может подслушивать мирного лара, не замешанного в заговорах или опасных политических интригах.

– Я знаю еще, что он и вам не так давно подарил три микрофона, – сказал Сварог. – Конечно, с напутствием не рассказывать об этом на земле ни одной живой душе... Интересно, как вы распорядились подарками?

– Наилучшим, как мне представляется, образом, – чуть сварливо откликнулась Лавиния. – Один подсунула любимому сыночку, а два – членам Тайного Совета, которые в случае осложнений первыми начнут искать выход...

– Ну, я примерно так и прикидывал, – удовлетворенно сказал Сварог. – Он ведь вам рассказал еще, что несдержанность на язык, а тем более владение микрофонами, да вдобавок передача их жителю земли – не провинность, за которую можно отделаться устным порицанием или увольнением, а нарушение тяжелого закона, влекущее гораздо более серьезные последствия...

В самом деле, микрофоны и видеокамеры разрешается использовать только трем имперским спецслужбам (две из которых возглавляет Сварог). Конечно, если люди, обходящие любые законы, – как граф Тиалус, раздобывший «жучки» в Магистериуме, гнездовье фрондеров... И наверняка, даруя Лавинии микрофоны, он втихомолку гордился собой: не побоялся ради любимой женщины пойти на нешуточный риск, изволите ли видеть.

– Что теперь с ним будет? – порывисто подалась вперед Лавиния.

– Я не Прокурор Высокой Короны и уж тем более не имперский судья, – пожал плечами Сварог.

– Вы прекрасно понимаете, о чем я. Только от вас зависит, попадет ли докладная к прокурору! Он же совершенно безобидный человек, если и нарушил закон, то без намерения причинить кому-то вред или выгадать для себя какую-то пользу...

Сварог пригляделся к ней с живым интересом, поневоле вспомнив рассказ кого-то из классиков, который проходил в младших классах. Охотник из благородных шел с собакой по краю поля. Внезапно наперерез собаке кинулась мелкая птаха и стала на нее бросаться, растопырив крылья, – защищала птенцов, ага, не обращая внимания на то, что соотношение сил заведомо не в ее пользу. Собака могла ее схарчить в один присест, но сконфузилась перед таким напором и отступила, а там хозяин ее отозвал. То ли Толстой, то ли Тургенев, неважно.

Именно такую птаху напомнила ему Лавиния, и это было чуточку странно. Не подлежит сомнению, что никаких чувств она к графу не испытывает, – и никак не похоже, чтобы она рассматривала его манор как безопасное убежище на случай, если придется все же бежать из Лорана.

Он подыскал подходящую формулировку:

– Неужели вы так озабочены судьбой графа, что не думаете о собственной?

– Я же не бездушное чудовище! – прямо-таки огрызнулась Лавиния. – Почему бы и мне не иметь права на какие-то человеческие чувства? – она поникла в кресле, сказала устало: – Собственная судьба с некоторых пор меня занимает мало, как только я прикинула, чем все может кончиться... Все чаще приходит на ум, что следует поступить, как королева Боделия.

– Я плохо знаю лоранские сказки и баллады, – сказал Сварог.

– Это не сказка и не баллада, – строптиво возразила Лавиния. – Так и в самом деле случилось лет триста назад. Против королевы составил заговор старший взрослеющий сын, и она успела узнать, что ее твердо уверены не заточить, а убить прямо во дворце. У нее оставалось несколько верных, успевших к тому же набить сумы драгоценностями из сокровищницы. Они имели полную возможность ускользнуть потайной лестницей, выбраться из дворца подземным ходом, добраться до порта и по Азуру уплыть в море. Вот только она прекрасно понимала, что если уплывет в изгнание, никогда не вернет трон. Приказала своим людям спасаться одним, а когда ворвались заговорщики, гордо выпрямилась и отрезала: «Я жила королевой и умру королевой!» Ее пронзили мечами. Так и было, остались воспоминания свидетелей, получившие огласку только после их смерти. Смерть королевы Боделии стала сюжетом полотен многих известных живописцев, и не только в Лоране...

– Значит, вы принимаете его судьбу близко к сердцу... – задумчиво повторил Сварог.

– Говорю вам, я не бездушное чудовище! – отрезала Лавиния и продолжала спокойнее: – Знаете, он милый и добрый, совершенно безобидный человек, в конце концов, вы сами прекрасно знаете, что это я его вызвала на откровенность и озабочена в первую очередь его участью, а не собственной. Я все равно в отчаянном положении. И не хочу последовать примеру королевы Боделии по одной-единственной причине: меня могут и не убить.

Со свергнутыми королевами оборачивается по-всякому. Королеву Даули сверг ее старший брат, когда ей было двадцать три... и она сорок один год безвыходно прожила в замке в одном из самых диких уголков гор Адантел. Не хватило решимости броситься со стены, а здоровье было железное. Как и у меня... и у меня тоже не хватит духу покончить с собой, долгие годы в глуши, в бездействии... ужас! – она непритворно передернулась. – Больше всего в жизни меня пугает безделье, пусть даже в роскоши и довольстве. Лучше уж кончить, как королева Бо дел ия...

Она выпрямилась в кресле, звонкий певучий голос звучал воодушевленно – вполне возможно, она себя сейчас представляла на месте гордячки-королевы, предпочитавшей красивую смерть прозябанию в изгнании на чужбине. Сварог припомнил: в коридоре, ведущем в Янтарный зал, и в самом деле висит большая картина, судя по кракелюрам, почтенного возраста: молодая женщина в пышном старинном платье стоит у стола в роскошном помещении, высокомерно смотрит на вломившихся к ней богато одетых субъектов с мечами наголо. Ну, в Латеранском дворце множество картин на исторические сюжеты, и Сварог почти никогда не интересовался подробностями...

Он испытывал, откровенно говоря, легкую оторопь оттого, что Лавиния вдруг открылась с неожиданной стороны. Змея подколодная, мастерица интриг и коварства, однажды собственноручно зарезавшая кинжалом стоявшего на дороге в прямом и переносном смысле человека, справедливости ради нужно уточнить, что он был готов бестрепетно поступить с ней так же, но Лавиния опередила, холодная шлюха, всегда готовая заплатить собой ради существенной выгоды... но оказалось, способная на обычные человеческие чувства, которые без натяжек можно назвать благородными... Что ж, он не в первый раз с таким сталкивался, и наверняка