Хлеб - Юрий Черниченко

Город основан в конце екатерининской эпохи переселенными запорожцами. Кошевой атаман Чапега в 1793 году строгим ордером приказывал первому коменданту Екатеринодара: «Смотреть за жителями, дабы около града стоящих лесов отнюдь не рубили, также в лес и скотину не пускали, а учредили бы пастуха, который должен гонять на корм в степь». Первое почвозащитное мероприятие… Вокруг-то, оказывается, был лес!

В крайкоме партии рассказали, что от мороза и эрозии погибло больше миллиона гектаров озимых. Беда тем обиднее, что до января посевы всюду были великолепны, край уверенно шел за тридцать центнеров урожая, стихия подсекла на самом взлете… Громадным напряжением, созданием спасательных отрядов, подчас прямым героизмом станичников удалось не допустить серьезных потерь в скоте, постройках, коммуникациях. Сильно занесена сеть оросительных каналов, завалены лесополосы.

Но в каждом районе есть оазисы, будто обойденные бурями.

Это, как правило, старые, сложившиеся хозяйства. Их спасла настоящая полезащита, нужно такой образец брать за основу. Вообще буря заставляет осмыслить: можно ли держать столько пропашных, так перемалывать землю? Структуру, говорили в крайкоме, диктуют сахарные заводы и громадное стадо крупного рогатого скота, им-то и нужны такие площади свеклы и кукурузы… О чем думает Госплан, почему так планирует производство? Кубани дали в план хрен, это чуть ли не сотая культура. Ведь растет все, нужно определить, что можно брать…

Первым делом — конечно же в Усть-Лабу, на хутор Железный, к доброму приятелю Николаю Афанасьевичу Неудачному. Умница, человек фантастической оборотистости и сметки, этот бывший бригадир за двенадцать лет вывел-таки колхоз имени Крупской в первые по урожаю хозяйства страны. В прошлом году собрал уже по пятьдесят четыре центнера пшеницы! Одел асфальтом авеню хутора и армянским туфом — стены школы, Дома культуры, правления, понастроил пропасть ферм, навел культуру в полях, хоть, правда, в лесополосах ни одного корня не посадил. Это добытчик, у которого развязаны руки, знающий землю так, что утаить что-нибудь от него она не в состоянии.

Бульдозеры расчищали проселок от пыльных заносов, сталкивая то, что было черноземом, на жерделевые ряды полос. Не застав председателя, я отправился на хутор Свободный, всегда милый кубанской тишиной и сливовыми садами.

Вид поселка ошеломил. Оставив машину, которой делать тут было нечего, пошел курганами, грузно легшими во всю ширину улицы.

Занесены сады, заборы, занесены дома — до окон, кое-где до крыш. Будто небывалая северная метель погуляла неделю, но снег, как на негативе, черный. Встретил Ульяну Юхимовну — сапоги, фартук, несет четверть с молоком, смеется:

— Страшный суд! Бирюк больной лежит, а жена на работе, так его пылью засыпало. У Шуры Лозихи собаку занесло, в будке и умерла. Люди на тот край перебрались, а я в окошко прыгаю. Откуда такая гадость — ума не приложишь.

Подошел Абакумов, бывший счетовод, снятый за расположение к спиртному. Одержимый идеей переселиться на другой край хутора, поближе к теще, он и в буранах нашел подтверждение, что на этой улице жить нельзя, пускай Неудачный уступит.

— После первого рейса я с сыном сорок бричек земли вывез со двора, а оно еще больше надуло, теперь до окон. Несло вместе с удобрениями, а надышался — целый день рвало. А в том краю не тронуло, живы-здоровы.

Причиной было одно-единственное поле зяби с наветренной стороны. Зяблевые поля, как и на целине, были первыми запалами; пшеничные массивы сопротивляются сильнее, а с люцерны ветру вовсе взять нечего.

И все же колхоз имени Крупской устоял: из 1300 гектаров пшеницы около тысячи уцелело. Николай Афанасьевич досадовал, что пропало сорок пять гектаров элитной «Авроры»: ведь размножил с восьмисот полученных у Лукьяненко граммов! Расстраивался: внесли под свеклу по тонне удобрений, а вот улетели на Украину, теперь снова траться. (Усть-Лабинский район получает минеральные туки практически «по потребности», дело впрямь в рублях.) Придется посеять больше гибридной кукурузы, чтоб были «грошенята»… Словом, председателя, как и нестойкого экс-счетовода, заботили ближние реалии, на разговор о решительных мерах защиты навести его не удавалось, о каком-то переломе в стратегии думки не было. Эрозия — из тех же проклятых случайностей, что и град или, скажем, ящур, не иначе.

Кажется, я впал в грех нравоучительства: высыпал перед ним короб тех данных, что от частого употребления в предисловиях и вступительных речах совещаний потеряли устрашающий смысл, обточились и становятся общими местами.

Он, Неудачный, летал в Соединенные Штаты, верно? Так там в один только майский день тридцать четвертого года было снесено триста миллионов тонн почвы. Там высчитано, что от эрозии почва теряет в двадцать раз больше элементов питания, чем выносится с урожаем! Чтобы накопить три сантиметра почвы, природе в хороших условиях надо от трех до десяти веков. А с поля у Свободного в неделю снесен слой сантиметров в семь-восемь!

Николай Афанасьевич на это холодно возразил, что насчет страхов в США, должно быть, наврано, там на это способны. Ничего опасного он там не заметил, хотя проехали много. А сантиметры Свободного — бирюльки, у людей качало похуже. Чернозем толстенный, плантажный, плуг не достает дна.

(Этот же аргумент, кстати сказать, был употреблен в некоторых газетах. «Резонанс в России от пыльных бурь, поразивших Кубань, получился намного громче, чем сама буря и последствия ее, — можно было прочитать в одной, — Главное наше богатство — черноземы Кубани — целы-целехоньки. Снос верхнего слоя не превысил несколько сантиметров, и всякие разговоры о разрушении плодороднейших степей Юга лишены основания… В воздух ураган поднял самый верхний, распыленный слой почвы». Выходило, что разговоры обретут основание, когда ветер поднимет нижний слой, дойдет до подпочвы? Со сносом каждого сантиметра черноземного слоя гектар теряет 80 килограммов фосфора, 390 — азота, около шести тонн органических веществ — этого мало?)

Раз начавшись, процесс сам не прекращается. Маркс писал Энгельсу, что культура, если она развивается стихийно, а не направляется сознательно, оставляет после себя пустыню. И в том же письме им сказано, что вещи, лежащие под носом, не замечаются даже самыми выдающимися умами. А потом наступает время, когда всюду замечают следы тех самых явлений, которые раньше не привлекали внимания…

— Ну-у, теперь в науке пойдут кто во что горазд, — досадливо крякнул Николай Афанасьевич и отвернулся. — Советы, запреты, греха не оберешься…

Он выдал себя, мой старый приятель. Его гнетет опасность надзора!

Из всех ведомств наименьшей его симпатией пользуется котлонадзор. Может, еще пожарники, глухие и резкие люди, но котлонадзор с его каменным «нельзя» — особенно. Не объехать, не умаслить — как Чека. А если введут такой догляд за почвой?

Хозяин, вышедший на оперативный простор, после стольких лет скудости получивший и технику, и большущие «грошенята», он землю заставил возвращать не съеденное, не купленное в былые годы. Смахнул тракторами линию старых акаций, укорачивавшую гоны, но ни метра земли не отдал под новые посадки. Он сторонник люцерны, ибо на семенах берет серьезные тысячи, но почвозащита без денег — баловство, дурость. Намек, что снос того поля у Свободного приравняют к взрыву котла, раздражает его. Только привыкли пахать и косить как хочешь, а уже маячат возможности других «указивок». Почва — единственное, чего он не принимал и никому не передает по акту, о чем никогда не спросит ревизор, контролер, инспектор. В почве государство — это он. Есть даже акт на вечное пользование землей.

Никакой он не временщик в том смысле, чтобы урвать и уйти. Просто в комплексе крестьянских представлений, который (вместе с тракторами, азотом, «безостой») вывел его на всесоюзный олимп, понятия эрозии не было и нет. Амброзия — да, это карантинный сорняк, его теперь нанесло ветром, а эрозия — выдумка, дурь, бирюльки. На хутор послали экскаваторы, отроют!

Но было ли когда-нибудь, чтоб Неудачного расстраивали пустяки? Если хозяйственное его естество так реагировало на саму возможность «котлонадзора» за черноземом, значит, дело серьезное. Сам, добровольно, охранником почв он не станет: если б и было желание — он не знает, что делать, как толком не знает системы мер и вся Кубань. А если поверит, убедится, что известные приемы не дают сдувать тонны удобрений, — будет делать как следует, без втирания очков. Убедить его, что в том акте главное слово — «вечное», что не превышать давления в «котлах» севооборотов даже выгодно, что брать у природы не больше «милостей», чем она способна давать, оставаясь здоровой, должен он сам, — тут целый этап воспитания, хозяйственного, научного и нравственного.