Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

Просто с ума можно сойти от всего этого. Забраться бы куда-нибудь в глубокую-глубокую норку – и проспать до тридцать первого августа…

8

Энск встретил Людмилу ее любимой погодой – теплым «слепым» дождиком. Было воскресенье. Позвонив на всякий случай в институт и узнав, что доктора Земцевой еще нет, она сдала чемодан в камеру хранения и отправилась домой пешком.

Вспоминая серое небо над мокрыми асфальтами Ленинграда, сумасшедший день в пыльной и раскаленной Москве, Людмила чувствовала желание запеть от радости. Все в родном городе казалось ей чудесным: и мягкое украинское произношение дежурной секретарши, говорившей с нею по телефону, и сверкающие под утренним солнцем лужицы в выбоинах ярко-красного кирпичного тротуара, и омытая дождем лакированная зелень акаций на Пушкинской…

Войдя в прихожую, она прежде всего посмотрела на вешалку – мамина старомодная шляпка с синей лентой была на месте. В картонке, которую Людмила принесла с собой, была новая, купленная в Москве. Прислушавшись, Люда сняла шляпу с вешалки и сунула ее за нагроможденные в углу старые чемоданы; проще всего сделать так, чтобы мама на месте прежней нашла новую – тогда замена пройдет легко. Но распаковать картонку она не успела: с чемоданов свалилась кипа старых газет, и из комнат послышался рассеянный голос доктора Земцевой:

– Кто там?

– Я, мамочка! – крикнула Люда, запихивая картонку под вешалку. – Это я приехала, не пугайся!

Галина Николаевна, как обычно, сидела за заваленным книгами письменным столом. Услышав скрип двери, она подняла голову и с изумлением отложила перо:

– Ты, Люда?

– По-моему, – засмеялась Людмила, – а тебе как кажется? Здравствуй, мамочка.

– Здравствуй, Люда… осторожнее – не сломай пенсне. – Галина Николаевна подставила дочери щеку и в свою очередь коснулась губами ее лба. – Я ничего не понимаю. Какое сегодня число?

– Восемнадцатое. Я знаю, что рано, но я просто ужасно соскучилась…

– Неразумно. До начала учебного года еще две недели, глупо было прерывать отдых из-за эмоций. Какие-нибудь другие причины?

– Никаких, мамочка…

– Сомневаюсь. Во всяком случае, не одобряю. Впрочем, говорить об этом уже поздно. Ну, рассказывай. – Галина Николаевна кивнула дочери на кресло и снова взялась за перо. – Хорошо отдохнула?

– О да! Дача у них в Петергофе, там чудесно. И сам Ленинград… я в него прямо влюбилась! Правда, потом он стал казаться мне каким-то печальным… очень уж там много дождей…

– Влияние моря. В Эрмитаже побывала?

– Еще бы, почти каждый день!

– Каждый день не стоило, но ознакомиться полезно. Как Бахметьевы?

– Ничего, передают приветы. Алексей Аркадьевич сказал, что на днях напишет…

– Это будет через полгода. Тебе у них понравилось?

Людмила поглубже забралась в кресло, поджав под себя ноги, взяла со стола костяной нож и принялась старательно расковыривать лопнувшую обивку на подлокотнике.

– Как сказать, мамочка, – задумчиво отозвалась она. – У них такой странный образ жизни… Когда человек нигде постоянно не работает, это и называется представитель свободной профессии?

– Да. Или бездельник, это короче и гораздо точнее. А в чем дело?

– О, я просто спросила. Понимаешь, у Бахметьевых всегда бывало на даче много народу, особенно по выходным, и это всё люди, которые нигде не работают. То есть они, конечно, что-то делают – один нештатный журналист, другой критик, третий литконсультант, – но постоянного места работы нет почти ни у кого. Как странно, правда?

Галина Николаевна пробежала глазами исписанную страницу и промакнула ее стареньким деревянным пресс-папье.

– Что же тут странного. Было бы странно, если бы эти Алексеевы приятели где-то работали.

– Ну, в общем-то они работают, – возразила Люда. – Они работают у себя дома. Разве писатели тоже бездельники?

– Убеждена, что в большинстве случаев это так.

Людмила вздохнула и погладила себя по щеке костяным ножом.

– Ну да, если не признавать за литературой вообще никакой ценности… Но это неправильно, по-моему. Ты-то, я знаю, вообще не признаешь искусства. В этом я просто не понимаю тебя… сколько уже раз мы об этом говорили, и я все-таки не понимаю.

– Чего же тут не понимать? Одни любят искусство, другие – нет.

– Правильно, мама. Но нелюбовь к искусству обычно объясняется просто отсутствием культуры. А как это у тебя – я не понимаю.

Пожав плечами, Людмила вытащила из-под обивки длинный пучок конского волоса. Галина Николаевна вздохнула и покачала головой:

– Беда мне с тобой, Люда. К чему запутывать простой вопрос? Есть люди, склонные – фигурально выражаясь – к метафизике. И есть люди, ум которых прежде всего и во всяких случаях требует предельной точности и ясности во всем. Ум, не терпящий никакой дымки, ничего не принимающий на веру и не способный мириться ни с какой недоговоренностью. Могу сказать, что я принадлежу к числу таких людей. И в этом не раскаиваюсь, хотя многие убеждены, что женщине такой склад ума не может принести ничего хорошего. Не знаю, Люда, лично я благодарю судьбу за то, что она создала меня именно такой. И думаю, что всякая нормальная женщина на моем месте скажет то же. Подчеркиваю – нормальная женщина, а не наседка… что?

– Ничего, мамочка, я только вспомнила, – вздохнула Людмила. – Софья Ковалевская не была наседкой, а в своей личной жизни она была очень несчастна. Как раз из-за этого. Наверное, ей хотелось быть просто женщиной… а не первой в мире женщиной-профессором. Не знаю, всегда ли она это чувствовала, но такие периоды у нее были. Я сама читала отрывок из ее письма в одном старом журнале.

– Да? Не знаю, возможно. Дай бог всякому сделать для науки столько, сколько сделала Ковалевская. Ради этого можно заплатить минутами хандры. Так вот, Люда. Очевидно, это свойство моего ума заставляет меня очень и очень критически относиться к искусству и к его объективной полезности. Тебе вот показалась интересной и необычной жизнь Бахметьевых и вообще их круга, а я тебе сейчас расскажу любопытную вещь. Когда Алексей был у нас зимой, он однажды стал мне жаловаться: «Сумбурная у меня работа, литературоведение у нас как-то не отстоялось, твердых критериев нет, сегодня мы хвалим одно, завтра другое, послезавтра начнем ругать то, что еще вчера казалось незыблемым эталоном», и далее в том же духе. Как это тебе нравится? А ведь Алексей Бахметьев – это не какой-нибудь начинающий критик, он посвятил этому всю жизнь, его ценят,