Восстание на Боспоре - Полупуднев Виталий Максимович

Но вот она раскрыла алые губы, сверкнула ровными зубами, и ее голос, сильный и уверенный, прозвучал на площади подобно удару гонга. Она в коротких словах подтвердила все сказанное Саклеем и, подняв свои лилейные руки, обратилась к народу с трогательной просьбой защитить ее, поддержать, не оставить одну в несчастье.

Кто не хотел бы стать защитником и покровителем этой белой лебеди, принявшей человеческий облик? Сам Саклей любовался ею и торжествовал в душе, довольный своей выдумкой. Выведя Гликерию на трибуну, он сумел пленить душу пантикапейского демоса, оживил в его воображении прекрасные мифы древней Эллады, столь дорогие сердцу каждого грека-колониста. И тут же его кольнуло в грудь, когда он обратил быстрый взгляд на Алцима, сопровождавшего Гликерию. Острое лицо сына с пятнами румянца на щеках как бы окаменело, отразив одно чувство немого восторга, обожания, с которым он смотрел на живую богиню. Когда девушка протянула к народу руки, умоляя о поддержке, глаза Алцима наполнились влагой и невольные слезы скатились на бронзовый панцирь, оставляя на щеках две темные дорожки.

«Эка! – в неудовольствии заметил про себя лохаг. – Эка развезло его! Не иначе как он запутался в золотой сети этой девки, как глупый сазан в рыбачьей гангаме».

Крики толпы доносились до самого акрополя и терзали слух Алкмены. Перисад угрюмо прислушивался к гневному голосу народа. Он стоял на одной из башен акрополя и наблюдал, как растет толпа полноправных граждан Пантикапея, ссориться с которыми сейчас, в годину неудач, было бы невыгодно.

Но когда появился Олтак и доложил, что экклезия выбрала новым стратегом города Саклея, сына Сопея, и что толпа представителей идет в царскую ставку для утверждения народного решения, Перисад заволновался и приказал одеть себя в торжественные одежды. Он не ожидал такого решительного хода от старого Саклея. Теперь последний еще более усиливал свое влияние на дела государства и получал право говорить с царем не только как его военачальник, но и как представитель народа.

Однако такой выбор собрания не мог вызвать со стороны царя особых возражений. В конце концов, лохаг являлся самым деятельным помощником в государственных делах, по-настоящему радел об интересах державы. Он не в дружбе с Алкменой, так это и понятно – ведь Карзоаз на самом деле ведет себя оскорбительно и вызывающе. Фанагорийскому вельможе надо противопоставить сильного человека, каким мог быть только Саклей.

После охоты и угощения в Саклеевом имении и встречи с золотоволосой племянницей хозяина Перисад с большей твердостью стал противостоять упорству супруги и сделал явный крен в сторону Саклея. Алкмена чувствовала это, распаляла свою душу ненавистью, строила жестокие планы против Саклея и неожиданной соперницы – Гликерии.

2

Царственная чета, облаченная в тяжелые парадные одежды, готовилась встретить народных представителей. Стоя на возвышении в центре зала, супруги, казалось, сосредоточились на созерцании мраморного алтаря, на котором жрецы раздували угли, а потом сыпали на них душистые смолы. Синие струйки дыма вытягивались к потолку, расписанному золотом и киноварью, наполняли зал голубым туманом. Вдоль стен стояли неподвижно аристопилиты в складчатых гиматиях, дальше стража с копьями и мечами, грамматы и архиграмматы с вощаными дощечками и стилами, придворные гадатели и жрецы всех храмов.

Бормотание священнослужителей у алтаря, удушливый бензойный дым должны были создать у присутствующих настроение особой торжественности и близости к бессмертным богам. Царь и царица что-то шептали, иногда делали движения руками, видимо обращаясь к милости небес. За ними следовали и знатные люди, поминая всех богов олимпийских, начиная с Зевса. Однако, если бы они могли слышать, о чем говорят царь и царица, то узнали бы истинную причину скорби, отраженной на лице Алкмены.

Царица хмурила черные брови, и ее огромные глаза то вспыхивали, то потухали, соперничая в блеске с бесценными самоцветами на ее серьгах, начельнике и диадеме. Она говорила Перисаду о том, что сейчас терзало ее душу, стараясь сдерживать себя:

– О государь! Подлый старик возвел напраслину на моего отца, на меня, царицу Боспора, а сейчас без твоего ведения добился избрания в стратеги. Он рвется к власти, оскорбляет своим поведением меня, отца моего и тебя! И неужели ты согласишься с этим избранием?

– Успокойся, Алкмена, – так же полушепотом отвечал царь, – я никому не позволю оскорблять тебя. Но почему бы твоему отцу не прибыть в качестве умоляющего в храм Зевса Пантикапейского, а потом, стоя передо мною на коленях, не доказать свою невиновность?

– Он нездоров, государь, обременен делами. Да и зачем ему доказывать несомненную истину? Уж не эта ли девка Гликерия убедила тебя в его виновности? Она ведь такая же племянница Саклею, как и я. Да! Он держит эту наглую девку для себя. Ведь его жена больна. Но у него спор из-за нее с сыновьями. Алцим не хочет уступить ее ни отцу, ни Атамбу. А она набивает себе цену. Пусть не мой отец, а она попробует оправдаться.

– Гм… – покраснел царь, – я впервые слышу такое. Саклей – старик. Девушка еще так молода.

– Ого! Она красится и мажется, чтобы скрыть следы развратной жизни!

– Когда она успела вести такую жизнь? И при чем здесь Атамб, если его и в городе-то нет?!

– В том-то и дело, что она была в преступной связи с Атамбом еще в дни наших брачных торжеств в Фанагории. Да! Это мне сообщили верные люди. Она и сейчас вспоминает его.

– О! – Царь опустил глаза, не желая встречаться взглядом с женой. – Дело давнее, Гликерия тогда была еще подростком, еле отрастила косу.

– Она развратница и хамка с детских лет! В этом весь ужас. Она, говорят, и рабами не брезговала. Гетера рыночная! Ты еще узнаешь ее!

Перисад, при всей его легковерности и подозрительности, не мог принять за истину эти грязные сплетни. Но они оставили след в его душе.

– Так Саклей хочет взять ее к себе на ложе? – не удержался он.

– Уже взял!.. Спроси его. Хоть он хитер и вероломен, но не посмеет лгать царю в глаза.

– Я спрошу его, – пробормотал раздосадованный Перисад.

3

К воротам акрополя, освещенным осенним солнцем, подошла группа народных представителей и магистратов, возглавленных новоизбранным стратегом Саклеем, сыном Сопея. За ним следовала шумная толпа горожан.

По решению собрания вместе с выборными шла Гликерия, как живая свидетельница беззаконий Карзоаза, жертва его вероломства. Ее сопровождал Алцим, одетый в броню. Пыль серыми пятнами оседала на подол ее чрезмерно длинного одеяния, неудобного при ходьбе.

Девушка несколько раз наклонялась и встряхивала край своего театрально пышного хитона и с неудовольствием поглядывала на юношу.

– Зачем твой отец нарядил меня в этот саван? – ворчала она к великой досаде Алцима. – Право, мне стыдно в нем. Будто я поднялась с одра болезни или бежала с кладбища.

– Потерпи, Гликерия, – умолял ее сын Саклея, – а главное – меньше говори. Народ смотрит на тебя. Еще неизвестно, как царь отнесется к тебе.

– Я могла бы выступить перед народом и царем в обычном одеянии. В котором меня видели на охоте.

– Что? В охотничьем мужском кафтане и шароварах? Тогда ты уже не походила бы на Афродиту Небесную. И народ по-иному встретил бы тебя.

– Тогда меня признали бы за Артемиду Охотницу. Эта богиня более по душе мне, чем жеманная Афродита.

– Не кощунствуй! Богиня любви обидчива и может покарать тебя!

– Меня уже покарала судьба. За что только – не знаю.

По обычаю, Саклей поднял посох, постучал в ворота акрополя и поклонился, символизируя этим просьбу и смирение. Царь волен был решать, как поступить – утвердить или отвергнуть решение собрания и его избранников.

– Во дворец я зайду один, – обратился Саклей к представителям народа, – потом и вас вызовут. А ты, – он снизил голос до полушепота, обращаясь к девушке, – тоже зайдешь, когда скажут, только держи себя достойно, без солдатских ухваток и словечек. Здесь не сарматская степь, и не лагерь твоего покойного отца. Эх, не успел я научить тебя держаться перед лицом царя и царицы.