Картины из истории народа чешского. Том 2 - Владислав Ванчура

НАЧАЛО КУТНЫХ ГОР

Там, где нынче вознесся прекрасный город Кутная Гора, раньше простирались леса и равнины. Весело щебетали птицы, гнал стадо пастух, в лесной чащобе подстерегал добычу волк. Неподалеку от вышеописанного места с назапамятных времен стоял Седлецкий монастырь. В монастыре том вели святую жизнь монахи Цистерцианского ордена, молились, предавались созерцанию, до изнеможения трудились на полях и пели часы. Если бы набожность можно было собрать в облако или тучу, то за сто шагов монастыря уже не было бы видно, а в округе денно и нощно лил бы дождь. Однако не зря говорится:

Где людей собирается много,туда направляет стопы Сатана.

Не испугался Сатана монастыря, то и дело искушал монахов всяческими соблазнами, но эти соблазны, как говорят, послужили лишь подтверждением чистоты и благости иноческих душ. Тем не менее один из послушников, какой-то монах из Тюрингии по имени Михель, едва-едва не лишился монастырских удобств и благосостояния. Его отец был рабом, а мать — рабыней. Работали они на виноградниках какого-то монастыря в Тюрингии, и Михель научился от монахов складывать буквы. А так как оказался он весьма набожным и смиренным, отличался хорошей памятью и умел прочитать наизусть в прямом и обратном порядке несколько стишков и поговорок, то и послали его в Чехию, в святую общину монахов Седлецкого монастыря. Он мог бы до самой своей смерти прожить в мире и покое, с чистым сердцем вознося хвалу Господу, если бы не искушения, которые подстерегают каждого из нас в любую минуту.

Однажды дьявол забросил свою удочку прямо у монастырских ворот, и злосчастный Михель клюнул на его приманку. Как раз в тот день он впервые облачился в монашеское платье. И безмерно радовался этому, гордясь новым облачением. В его распоряжении были два часа свободного времени, и Михель раздумывал, как бы получше их провести. И вскоре всякий мог видеть, как он шагает по склону, направляясь в южную сторону. Руки он, как и положено аббату, заложил за спину, а мечтой предавался блаженным видениям. Однако что же все-таки влекло его вдаль, в заросли кустарника, в густые леса? Какою мыслию он был одержим? Никакой! Совершенно! Гладь его мысли, как говорится, ничто не волновало. Ничто не мучило монаха, напротив, все только радовало. Шел он просто так, прогуляться, сбивал по пути гордые головки одуванчиков, любовался светом Божиим, мурлыкал себе под нос что-то веселенькое, и вот тут-то как раз и таился крючок с приманкой. Тут-то и попутал его бес, сбив с толку и вселив в душу буйство, отчего любезный монашек, полагая себя в полном одиночестве, принялся некстати и неприлично озоровать. Прыгал через канавки, аукал и ловил эхо, хлопал в ладоши, а когда на глаза ему вдруг попалась маленькая, проворная, ушастая белка с пушистым хвостом, захотел ее вспугнуть, желая посмеяться над тем, как зверек начнет скакать с ветки на ветку. Вот, стало быть, нагнулся монах, чтобы поднять камешек, как вдруг — о, посох святого Бернарда! О, свечи причетника! Кто бы мог поверить? — в расщелине скалы увидел он замечательный серебряный прутик!

Брата Михеля бросило в жар. Кинулся он бежать, обернулся, метнулся влево, метнулся вправо — и остановился. Струны в его мозгу расстроились: одна гудела, другая — причитала, третья — пронзительно верещала. Да, ничего не поделаешь, так оно и есть — бедняжка спятил.

Когда же Михель опомнился — не вполне, кое-как, наполовину, хлопнул он себя по лбу и сам с собой заговорил.

— Осел, дурак чертов, как же ты не отметил место, где отломил серебряную веточку? Как ты его теперь найдешь, как опознаешь, коли захочется воротиться?

Шел четвертый либо пятый час пополудни. На ветвях распевали птицы, а когда они смолкли и опустились сумерки, злосчастный монах все еще метался от одного места к другому, то наклоняясь к земле, то распрямляясь, и к каждому дереву привязывал клок своей рясы. Он разорвал ее на лоскутки, так что вместо рясы теперь болтались одни рукава да часть переда. Дважды отметив столь непотребным способом около двадцати мест, отправился Михель восвояси. Было уже темно. Брат, стоявший на карауле у монастырских ворот, не хотел даже его впускать — так перепугал его растерзанный вид монаха.

— Господи помилуй, брат Михель, что у тебя за вид? Куда подевалась твоя ряса? Что заставило тебя скинуть одежду, которую тебе доверили и которую ты должен носить к вящей славе ордена и собственному благу?

— Привалило мне великое счастье — я нашел веточку серебра!

— Вот и расскажи о своём счастье настоятелю, он тебя ждет, и, сдается мне, настроение у него прескверное.

Михель одолжил верхнюю одежду, порванную рясу перебросил через руку и, держа перед собой серебряную веточку, постучал в келью настоятеля.

— Уже скоро ночь, святой отец, уже поздно, но поверь, задержался я не из-за пустяка. Не бил я баклуши, не бродяжничал, но все это время искал большущий клад, который принесет мне, нашему ордену великое богатство и сделает Седлецкий монастырь самым славным во всей Чешской земле: посмотри, я нашел на твоем наделе серебряную руду и отметил это место лоскутками от рясы, поскольку в моем большом кармане ничего не было и я не обнаружил ничего для этой цели более пригодного.

Аббат покачал головой и ответил так:

— Несмышленый и грешный сын мой, тебя попутал дьявол, в руке твоей, разумеется, простая слюда, но даже если бы это было чистое золото, прилично ли из-за куска металла нарушать порядок, пропускать общую вечернюю молитву и не сидеть в положенном месте трапезной? Нет, не повезло тебе, какая же это удача?

Потом аббат выведал, где лежит серебро, и без долгих проволочек определил для Михеля вид наказания.

Злосчастный послушник сидит на хлебе и воде в своей келье, а аббат исследует серебряную веточку. Проверяет ее вес, изучает ее блеск, в задумчивости покачивает головой. Потом вспоминает о правах, данных монастырям королем Пршемыслом, и шлет двух монахов к посаднику, то бишь к управляющему королевскими горами. Драгоценную веточку, для того, верно, чтобы не искушать ворюг, тщательно заворачивает в тряпье и кладет на дно монашеской сумы, вроде той, куда собирает подаяние нищий.

В то время в серебряных кутищах где-то меж Седлецким монастырем и королевским городом Колин работали рудокопы. Их было немного. Залежи, почти исчерпанные, служили им весьма скудным средством существования.

Несколько мастеров, хозяйствовавших на собственный страх и риск, уже оставили истощенное месторождение и пошли по свету с нищенским посохом и сумой, и не нашлось ни единой доброй души, пожелавшей приобрести хоть один их надел. Короче говоря, польза, богатство и слава этих гор уходили в прошлое.

Жил среди рудокопов некий Ян по прозвищу Куренок. Он не входил в общину рудокопов, но числился среди челяди, обслуживавшей рудники. От барышей не доставалось ему ничего; получал он с выработки. Дважды в день заступал он смену, которая длилась по шесть часов. Право, этого более чем достаточно, но ежели бы надсмотрщик, которому управляющий рудниками вменил в обязанность следить за установленным распорядком, не проявлял твердости, вышеупомянутый Ян Куренок, возможно, оставался бы в забое еще по полсмены. Был он трудяга невообразимый. Ничто его так не тешило, ни к чему он не имел привязанности, ни о чем он так не радел, как о работе. Не подумайте, однако, что деньги не давали ему покоя! Ни в коем разе. Платили ему гроши, так что он едва-едва сводил концы с концами, а от пары-другой динариков, что оставались от его мзды, не было никакого проку.

Сказывают, и это очень похоже на правду, что взрослые мужчины часто живут мальчишескими привычками. Мужики, у кого за плечами Miiorpie десятки лет, жена и ребятишки, которые дома напускают на себя важность, к товарищам своим подходят чуть ли не вприпрыжку и не могут удержаться от озорства. Иной раз задираются, а то и за грудки схватятся, но это не в счет. Обыкновенно меж ними устанавливается дух приятельства и шутки, а это не забывается никогда.

Ян по прозванию Куренок вдыхал человечий дух горняцких общин с величайшим наслаждением. Безмерно им дорожил, сам небось даже не подозревая об этом. Работал там, где поставят, трудился не покладая рук и в тайниках смутной, непонятливой своей души желал, чтобы работа в горах продлилась как можно дольше и чтобы эти добрые парни до конца дней сидели вокруг костра и заливались хохотом над самыми солеными шутками.

И сталось так, что горняк, о котором идет речь, вместе со своими друзьями напал на серебряную жилу, которая сворачивала к югу. Что же другое могло прийти ему в голову, как не разведать, откуда она берет начало? Жила, или, если угодно, Erzzug, выбивалась откуда-то из глубины земли и выходила прямо на поверхность.