Историческое подготовление Октября. Часть I: От Февраля до Октября - Лев Троцкий

Но во всяком случае в лице этих тридцати арестованных мы имеем дело с людьми, которые может быть и не все «удачно» выбраны, но зато все отнесены к вооруженному выступлению и подведены под определенные (слишком определенные) статьи царского уложения. Гораздо хуже обстоит дело с остальными заключенными.

Около десятка из этой второй группы тоже, по-видимому, арестованы в связи с событиями 3 – 5 июля. Но обвинения им никакого не предъявлено, статей для них все еще не подобрано, и даже неизвестно в точности, за кем они числятся. Это конечно нисколько не помешало им быть избитыми при аресте и вообще пройти через всяческие унижения. У некоторых отобраны деньги, при чем точно неизвестно, кем: представителями твердой власти или просто любителями.

Вахрамков Александр был арестован 3 июля, когда выходил из типографии «Нового Времени», был сперва избит арестовавшей его толпою, затем вторично избит юнкерами, отвозившими его в штаб. Никакого обвинения ему до сих пор не предъявлено, и он объявил с воскресенья, 6 августа, голодовку.

Ивашин Антон, из обмундировочной военной мастерской, арестован 10 июля в бане за «разговор». Мывшиеся драгуны 14 полка говорили, что петроградский гарнизон получает от немцев деньги. Ивашин запротестовал: «разве вы видели и можете доказать?». Его жестоко избили и арестовали. Обвинения до сих пор никакого не предъявлено.

Голос Владислав арестован вообще за «большевистскую пропаганду». Известно ведь, что борьба с анархией ничуть не похожа на борьбу с идейным течением. Хорошо, по крайней мере, что Владислава, как представителя идейного течения, не били.

Штиллер Альберт арестован за распространение в команде выборных листков гор. Петрограда N 4. Тоже не били.

Зынский Б. арестован 12 июля в вагоне Финляндской ж. д. за критику наступления. Начальник 1 охранного (?) отделения на Финляндском вокзале, составляя протокол, выразился так: «я велю казакам, чтоб они тебе, сукин сын, морду побили»… Известно ведь, что мы живем в самой свободной стране в мире.

Майдан Игнатий, пулеметчик, арестован 3 июля вольноопределяющимся в трамвае «за защиту революционности своего полка». Побоев не наносили.

Пискунов Иван шел 10 июля за покупкой по Загородному пр. и остановился возле уличного митинга, где какой-то солдат утверждал, что на убитых 3 июля солдатах находили по 6.000 руб. денег. Пискунов заспорил: «этого не может быть»… Его арестовали, при чем некий штатский показывал в комиссариате, будто Пискунов утверждал, что Германия ему дороже России. Как это верноподобно, не правда ли? Должно быть, этот штатский – тот самый литератор, который сообщал во всех «Биржевках», что эмигранты развернули в Белоострове знамя с надписью: «Да здравствует Германия!». На каких идиотов рассчитана эта словесность?

Есть в «Крестах» два ударника, Романов Василий и Кутнер Абрам. Они были делегированы с рижского фронта в Совет Р. и С. Д. для выяснения причины отмены выборной организации в ударном батальоне. По выполнении своей миссии оба были арестованы председателем комитета по организации добровольческой армии капит. Муравьевым, Мойка, 20. Не были допрошены, обвинений никаких не предъявлено, хотя арестованы еще 14 июля.

Матрос Шульгин Иван ехал из Або в Воронежскую губ. в кратковременный отпуск, вез резолюции Балтийского флота о переходе власти и пр. Был арестован в Белоострове 7 июля «за резолюцию», обвинения никакого не предъявлено.

Панфилов Иван был арестован казаками на улице 9 июля – за что, неизвестно.

Вилистер Петр, писарь 2 Петергофской школы прапорщиков, меньшевик-интернационалист. Арестован ночью 8 – 9 июля юнкерами без ордера судебных властей. Никакого обвинения до сих пор не предъявлено; но совершенно ясно, что на Вилистера указали юнкерам реакционные офицеры школы, как на человека, ведущего вредную пропаганду. Арест сопровождался насилиями, так как Вилистер, член партии Церетели – Дана, отказался признать в юнкерах без ордера представителей твердой власти. Самочинные аресты «отменены», но самочинно арестованные сидят, а самочинно арестовавшие по-прежнему стоят на страже «революционного порядка».

Оскар Блюм (Ломов) арестован в июле в Архангельске по предписанию министра юстиции. Обвинения до сих пор не предъявлено.

Фомичев Федор ехал в отпуск, арестован в Белоострове пассажирами 7 июля за разговор по поводу наступления. Обвинения не предъявлено.

Пушкарев Василий и Дайлидович Иван, рабочие-путиловцы, вмешались на Английской наб. 9 июля в разговор по поводу заработка рабочих и выступления 4 июля. Чиновник утверждал, что рабочие получают 400, 500 и 700 руб. Пушкарев ответил: «А я вот получаю 150 руб. Если же вам завидно, то поступайте на завод и получайте хоть 1000». Дайлидович объяснил тут же нескольким солдатам, что путиловцев никто на выступление не призывал, а вышли они сами ввиду тяжелого материального положения и пр. Поговорив на эту тему, Пушкарев и Дайлидович пошли дальше, но их догнал какой-то шофер и передал караулу. Сидят они оба с 10 июля, допросов не было, числятся очевидно за таинственным шофером.

Лив Владимир, студент Моск. политехникума, арестован 25 июля, так как при нем оказался членский билет солдатского клуба «Правда». При аресте избит милиционером. Обвинения не предъявлено.

Конунников Федор, матрос с «Республики», был захвачен юнкерами 12 июля на Сампсониевской ул., так как шел рядом с матросом Петровым, у которого была в руках «Волна».[189] Обвинения никакого не предъявлено.

Овсеенко Владимир, он же Антонов,[190] арестован 15 июля в Гельсингфорсе по подложному предписанию: в подлиннике предписания имя Антонова не значится. Числился за морским штабом, потом за гражданским прокурором, затем за разведкой морского штаба, потом за Гельсингфорсской разведкой; когда же и та отреклась, то вновь за морским штабом и наконец за разведкой этого штаба. Допрошен ни разу не был, обвинение не предъявлено. После заявления министру юстиции об обстоятельствах этого ареста и заточения, с воскресенья, 6 августа, объявил голодовку.

Таковы образцы работы республиканской юстиции, которые относятся все ко второму корпусу «Крестов». А есть еще первый корпус, и есть целый ряд других мест заключения. Министр юстиции г. Зарудный[191] не может, разумеется, вмешаться, так как он слишком «уважает независимость суда и судей и не согласен оказывать на них давление». Но где та инстанция, которая может и согласна вмешаться в пользу рабочих и солдат, арестованных неизвестным шофером или мывшимися в бане драгунами? Где та инструкция, которая согласна оказать «давление» на тех джентльменов «революционного порядка», которые подделывают ордера об арестах?

А между тем вмешательство необходимо и притом неотложное, так как в тюрьме создается атмосфера, в которой неизбежны всякие конфликты и осложнения.

Большинство арестованных жестоко голодает, так как тюремной пищи совершенно недостаточно, а купить почти ничего нельзя, даже если есть деньги. Камеры целый день закрыты. По этому поводу нелишне вспомнить, что в 1906 г., при Горемыкине и Столыпине,[192] камеры были открыты целый день, и заключенные гуляли два часа в день (теперь 40 – 50 минут). В результате совокупного действия голода, произвола и неизвестности, настроение у многих заключенных в высшей степени нервное и возбужденное. Некоторые начинают голодовку с сегодняшнего дня. Другие предполагают начать через два-три дня, если не получат ответа.

Нужно, чтобы на воле знали, что происходит в тюрьмах республиканской России, при министре-председателе Керенском, при министре юстиции Зарудном, при министре вн. дел Авксентьеве и с благословения бывшего «министра революции» Церетели, который сошел со сцены, как министр репрессии.

Мы думаем, что все изложенное резюмируется одним словом: позор!

«Пролетарий» N 2, 28 (15) августа 1917 г.

Л. Троцкий. МИНИСТР ЮСТИЦИИ А. С. ЗАРУДНЫЙ ЗАНЯТ ВОСПИТАНИЕМ Т. ТРОЦКОГО

В некоторых изданиях были напечатаны в начале августа письма т. Троцкого Временному Правительству и министру юстиции[193] по поводу агитаторских упражнений бывшего прокурора судебной палаты г. Каринского,[194] которому явно не давали спать лавры Переверзева – Алексинского. «Народно-социалистический» министр юстиции, как нам передают, ответил т. Троцкому особым отношением, в коем арестант поставляется в известность о том, что министр юстиции не может дать «движения» выше указанным «прошениям», так как в них заключаются «неприличные» выражения по адресу чинов судебного ведомства. «Неприличие» г. Зарудный усмотрел очевидно в утверждении т. Троцкого, что прокурор Каринский «по каналам беснующейся реакционной прессы» пускает в оборот заведомо ложные обвинения против вождей большой политической партии, и что Каринский преследует при этом не судебно-следственные, а реакционно-политические цели. Обвинение, бесспорно, очень тяжкое, но в каком смысле его можно назвать «неприличным», мы решительно отказываемся понять. И какое право имеет министр «не давать движения» тяжкому обвинению, выдвинутому против подчиненного ему лица, это понять еще труднее. Юстиция не есть богиня хорошего тона, г. министр!