Махатма Ганди - Кристина Жордис

«Подвиг Геракла». Крестьяне слушали его, и напряженность потихоньку улеглась; но политики, играя свою привычную роль, натравляли на него народ, и мусульманская пресса вскоре начала обличать «политическую игру» под видом мирной миссии. В результате премьер-министр Бенгалии Сухраварди[280], подталкиваемый Мусульманской лигой, в конце концов попросил Ганди уехать. 2 января 1947 года в его дневнике появилась запись: «Проснулся в два часа ночи. Одна лишь милость Божия поддерживает меня. Должно быть, во мне есть большой изъян, который и причина всего этого. Вокруг меня всё — тьма»[281].

Он усилил свою аскезу и продолжил мирное паломничество. Переходил из деревни в деревню, босой, как калика перехожий, с длинной палкой, опираясь на плечо своей племянницы Манубен.

Скользкие тропинки, усеянные колючками и осколками стекла, экскрементами, которые нарочно туда положили. С наступлением ночи он просил приюта, предпочтительно у мусульманина. 47 деревень, 185 пройденных километров. По дороге он пел песню, написанную Тагором: «Иди один. Коли не откликаются на зов, иди один».

Тоскуя, Ганди искал в самом себе причину своей «неудачи». Так требовало учение сатьяграхи. Является ли недостатком чистота его духа? С годами он приобрел уверенность в том, что отсутствие желания вело к Богу, что лишь такое освобождение наделяло необходимой силой, чтобы идти своим путем к своей цели. Если ему удастся полностью освободиться от себя, завладеет ли им Бог?

Тогда и начался опыт, который обычно неправильно понимают; его соратники и самые пылкие ученики были сражены. Об этом рассказывает Нирмал Кумар Бозе, который жил с ним в Бенгалии, служа ему переводчиком. Перескажем вкратце этот эпизод, который по-прежнему толкуют упрощенно. Итак, Ганди, словно король Лир, терзаемый муками и отчаянием, блуждал среди руин и хаоса народных бунтов. Всякая надежда на независимую и объединенную Индию — смысл всей жизни, посвященной борьбе, — казалась утраченной. Ему пришла в голову мысль, чтобы испытать свою чистоту и власть над самим собой, попросить кого-нибудь из своих соратниц спать обнаженными подле него — духовный опыт полной брахмачарьи. «Я не называю брахмачарьей то, что запрещает вам прикасаться к женщине… Для меня брахмачарья — мысль и практика, которая помогает вам соприкоснуться с Бесконечностью и приводит к ней»[282].

Ганди не только не делал тайны из этого эксперимента, но даже написал множество писем своим друзьям по всей Индии, желая узнать их мнение и получить их одобрение. Тем, кто усомнился, подумав, что такое соприкосновение выходит за рамки невинности и нарушает столь твердо отстаиваемые правила — те самые, которыми, на их взгляд, определяется святость, — Ганди объяснял, что его поведение связано с обетом целомудрия. Это, разумеется, только все усугубило. «Если я полностью откажусь от возможности спать вместе, моей брахмачарье будет стыдно. Не то чтобы я ничего не делал единственно ради удовольствия. Уже много лет этого нет… Я утверждаю: что бы я ни делал, я делал это во имя Божие»[283].

Вероятно, возможность проверить свое самообладание в экстремальных условиях придала ему моральных сил, в которых он нуждался: ему требовалась лошадиная их доза, чтобы попытаться голыми руками остановить резню. «Если я смогу с этим совладать, — якобы сказал Махатма, — значит, я еще могу победить Джинну». Что же до потребности быть понятым… «Если это вам не нравится, я ничего не могу с этим поделать. Я предстаю перед вами и всеми остальными в полнейшей наготе», — писал он Нирмалу Бозе, который возмутился его поведением.

Отношение Ганди к сексуальности и женщинам — долгая и запутанная история, главную роль в которой сыграла его женитьба в 13 лет. В 1939 году, восхваляя преимущества целомудрия, он писал: «Овладев мною, брахмачарья неудержимо подталкивала меня к женщине как матери человеческой. Она стала слишком священна для меня, чтобы быть объектом плотской любви. Таким образом, каждая женщина стала для меня сестрой или дочерью»[284].

Тем не менее он почувствовал потребность подвергнуть это отношение испытанию на прочность: в той же статье, напечатанной в «Хариджане», он утверждал свою свободу в отношении желания и законов. «Моя брахмачарья не желает ничего знать об ортодоксальных законах, повелевающих ее соблюдением. Я установил свои собственные законы, как того требовали обстоятельства». Установил свои собственные законы: привычное дело. Спать рядом с женщиной: того требует целомудрие. «Принуждение, требующее избегать всякого контакта, даже самого невинного, с противоположным полом, — искусственно и надуманно, оно мало чего стоит, практически вообще ничего»[285].

Совершенно очевидно, что Ганди был мужчиной, наделенным мощной жизненной силой, мучимым чувственностью, одержимым сексуальностью. Он не был святым, неподвижно застывшим в каменной келье, как того бы хотелось некоторым его поклонникам. От этого его борьба с самим собой становится еще более настоящей и подлинной, а победа, которой он добился, — более изумительной.

«Секрет величия Ганди заключается не в отсутствии изъянов и человеческих слабостей, а в его неустанном внутреннем поиске и сильной вовлеченности в проблемы человечества», — писал Нирмал Бозе.

В Бихаре (куда он отправился 2 марта 1947 года) деревни были стерты с лица земли, в бамбуковых зарослях повсюду валялись трупы, которые терзали грифы. Индусы и мусульмане были повинны в этом в равной мере. Ганди растолковывал им это, требуя, чтобы они признали свою вину, покаялись в своих преступлениях и обязались прекратить эту бойню, положив ей конец. В конце марта ему пришлось вернуться в Дели для встречи с лордом Маунтбэттеном[286], последним вице-королем, присланным в Индию для организации вывода англичан: что бы ни случилось, британцы должны были покинуть Индию в июне 1948 года, Эттли объявил об этом в палате общин. Приведет ли это к расколу Индии или гражданской войне — вот как стоял вопрос. Конгресс пребывал в нерешительности. Джинна был непримирим: он требовал раздела, хотел сам стать главным правителем нового государства, а чтобы достичь своей цели, затевал беспорядки — всё серьезнее день ото дня, хотя при этом публично обличал проявления насилия. Махатма старался успокоить умы, Джинна же их распалял, и народ становился зеркалом антагонизма между лигой и конгрессом. Если лидеры партий не могут преодолеть разногласий, разве удастся то же самое народу? Будущее вырисовывалось в мрачном свете. И все же все проблемы должны были в скором времени прийти к развязке.