Павел I без ретуши - Елена Лелина

Многие уверяли, что успеху заговора способствовало английское золото. Я лично этого не думаю. Если даже допустить, что тогдашнее британское правительство было лишено всяких нравственных принципов, то и тогда обвинение его в соучастии в заговоре едва ли основательно, так как событие 11 марта 1801 г. вызвано вполне естественными причинами. Со времени вступления на престол Павла в России существовало хотя и смутное, но единодушное предчувствие вероятной скорой, давно желанной перемены, о которой говорили вполголоса, которой непрестанно ожидали, не зная, когда она наступит.

Часть III

Цареубийство 11 марта 1801 года

Накануне

Из рассказа Петра Павловича Палена, записанного А. Ф. Ланжероном:

7-го марта [1801 г.] я вошел в кабинет Павла в семь часов утра, чтобы подать ему, по обыкновению, рапорт о состоянии столицы. Я застаю его озабоченным, серьезным; он запирает дверь и молча смотрит на меня в упор минуты с две, и говорит наконец:

— Г-н фон Пален! вы были здесь в 1762 году? […]

— Да, ваше величество, — но что вам угодно этим сказать?

— Вы участвовали в заговоре, лишившем моего отца престола и жизни?

— Ваше величество, я был свидетелем переворота, а не действующим лицом, я был очень молод, я служил в низших офицерских чинах в Конном полку. Я ехал на лошади со своим полком, ничего не подозревая, что происходит: но почему, ваше величество, задаете вы мне подобный вопрос?

— Почему? вот почему: потому что хотят повторить 1762 год.

Я затрепетал при этих словах, но тотчас же оправился и отвечал:

— Да, ваше величество, хотят! Я это знаю и участвую в заговоре.

— Как! вы это знаете и участвуете в заговоре? Что вы мне такое говорите!

— Сущую правду, ваше величество, я участвую в нем и должен сделать вид, что участвую, ввиду моей должности, ибо как мог бы я узнать, что намерены они делать, если не притворюсь, что хочу способствовать их замыслам? Но не беспокойтесь — вам нечего бояться: я держу в руках все нити заговора, и скоро все станет вам известно. Не старайтесь проводить сравнений между вашими опасностями и опасностями, угрожавшими вашему отцу. Он был иностранец, а вы русский; он ненавидел русских, презирал их и удалял от себя; а вы любите их, уважаете и пользуетесь их любовью; он не был коронован, а вы коронованы; он раздражил и даже ожесточил против себя гвардию, а вам она предана. Он преследовал духовенство, а вы почитаете его; в его время не было никакой полиции в Петербурге, а нынче она так усовершенствована, что не делается ни шага, не говорится ни слова помимо моего ведома: каковы бы ни были намерения императрицы[81], она не обладает ни гениальностью, ни умом вашей матери; у нее двадцатилетние дети, а в 1762 году вам было только 7 лет.

— Все это правда, — отвечал он, — но, конечно, не надо дремать.

Из «Записок» Николая Александровича Саблукова:

Затем император благодарил Палена и спросил его, не признает ли он, со своей стороны, нужным посоветовать ему что-нибудь для его безопасности, на что тот отвечал, что ничего больше не требуется: «Разве только, ваше величество, удалите вот этих якобинцев (причем он указал на дверь, за которой стоял караул от Конной гвардии) да прикажите заколотить эту дверь» (ведущую в спальню императрицы). Оба эти совета злополучный монарх не преминул исполнить. Как известно, на свою собственную погибель.

Из рассказа Петра Павловича Палена, записанного А. Ф. Ланжероном:

На этом наш разговор и остановился, я тотчас же написал про него великому князю, убеждая его завтра же нанести задуманный удар: он заставил меня отсрочить его до 11-го, дня, когда дежурным будет 3-й батальон Семеновского полка, в котором он был уверен еще более, чем в других остальных. Я согласился на это с трудом и был не без тревоги в следующие два дня.

Из «Записок» Августа Коцебу:

В последний день своей жизни император был весел и здоров. Около полудня 11-го марта я сам еще встретил его в сопровождении графа Строганова на парадной лестнице Михайловского замка у статуи Клеопатры. Он несколько минут ласково разговаривал со мною.

Из «Записок» Николая Александровича Саблукова:

11 марта 1801 года эскадрон, которым я командовал и который носил мое имя, должен был выставить караул в Михайловский замок. Наш полк[82] имел во дворце внутренний караул, состоявший из 24 рядовых, трех унтер-офицеров и одного трубача. Он находился под командой офицера и был выстроен в комнате перед кабинетом императора спиной к ведущей в него двери. […]

Через две комнаты стоял другой внутренний караул от гренадерского батальона Преображенского полка, любимого государева полка, который был ему особенно предан. […]

Главный караул во дворе замка (а также наружные часовые) состоял из роты Семеновского великого князя Александра полка и находился под командой капитана из гатчинцев, который подобно марионетке исполнял все внешние формальности службы, не отдавши себе, по-видимому, никакого отчета, для чего они установлены.

В 10 часов утра я вывел свой караул на плац-парад, а между тем как происходил развод, адъютант нашего полка Ушаков сообщил мне, что по именному приказанию великого князя Константина Павловича я сегодня назначен дежурным полковником по полку. Это было совершенно противно служебным правилам, так как на полковника, эскадрон которого стоит в карауле и который обязан осматривать посты, никогда не возлагается никаких иных обязанностей. Я заметил это Ушакову несколько раздраженным тоном и уже собирался немедленно пожаловаться великому князю, но, к удивлению всех, оказалось, что ни его, ни великого князя Александра Павловича не было на разводе. Ушаков не объяснил мне причин всего этого, хотя, по-видимому, он их знал.

Из воспоминаний Николая Осиповича Кутлубицкого, записанных А. И. Ханенко:

В последнее время император Павел чувствовал себя не совсем здоровым, а в последний день своего царствования, проснувшись, еще лежа в постели, позвал к себе Кутлубицкого и послал его за генерал-губернатором Паленом. Когда он с ним возвратился, император был уже одет. После обеда (обед при дворе был тогда в 2 часа пополудни), отдохнувши, т. е. посидевши с книгою около часа в кресле, государь обыкновенно ходил к императрице, где пил кофе, и потом заходил к детям. Но в этот день вместо того он приказал позвать детей к себе; когда их привели, а некоторых принесли на руках, Павел сбросил шпагу и, бросивши на пол с дивана подушку, играл с ними на полу. Потом, когда он их отпустил, воротил опять великую княжну Анну Павловну: «Аннушку ко мне!» — закричал он. И когда няня принесла ее опять, государь снял со стены небольшой образ Пресвятой Богородицы, влезши для этого на приставленный им стол, перекрестил ее несколько раз образом и, положив его ей за пазуху, отпустил.