От Рима до Милана. Прогулки по Северной Италии - Генри Мортон

История Эмилии-Романьи довольно запутанная. Сложилась область из нескольких соперничающих средневековых коммун, которые впоследствии сделались герцогствами. Некоторые из них сохранились до нынешних времен. Мне не терпелось увидеть Феррару: там столетиями правил род Эсте, но больше всего хотелось в Равенну, где отрекся от престола последний западный император. А разве не интересно увидеть Модену, давшую Англии королеву, и Парму, прославившуюся ветчиной и фиалками? Пока шел, думал: какое красивое название — Эмилия. Как же давно не слышал я о девушке по имени Эмилия, сокращенно — Эмили. Имя Эмилия сделал популярным Боккаччо, а Чосер изменил его на Эмили. Впрочем, начиная с прошлого столетия, оно вроде бы вышло из моды, а может, мне просто не повезло его встретить.

В Парме я появился уже в сумерки. Первые впечатления — запруженные улицы, большое количество мотороллеров и велосипедов, благородные силуэты башен на фоне заходящего солнца, отель на речной набережной. Пока я знакомился с гостиничным номером и крошечной зеленой ванной, задуманной для лилипута, зазвонил телефон, и консьерж, в голосе которого я уловил почтительную нотку, сообщил, что в вестибюле меня ожидает доктор Борри. Я и не знал, что доктор Борри — житель Пармы. По профессии банкир, по склонностям — знаток искусства и гурман, он относится к тем постоянно занятым людям, которые тем не менее находят время председательствовать в многочисленных обществах и знать обо всем, что происходит в городе. Помножьте его на десять или двадцать тысяч, и вы начнете понимать борьбу между соперничающими областями средневековой Италии.

Я увидел маленького человека, исполненного энтузиазма и жизненных сил. Возраст — средний, не совсем определенный, однако он был молод, как и все энтузиасты. Исчерпав банальные темы разговора, он взглянул на часы и предложил вместе пообедать. Мы уселись в автомобиль с водителем, выехали из Пармы и на большой скорости двинулись по автостраде. Странное ощущение, когда в первые же минуты в незнакомом городе тебя куда-то увозят: все кажется похожим на сон, не успеваешь ничего рассмотреть.

Доктор Борри, вежливо вмешавшись в мои воспоминания о Ломбардии, обратил внимание на красоты собственного региона, который, по его убеждению, был самым лучшим в Италии. И я подумал: как трудно человеку понять Италию, если только у него нет чутья к региональным и даже районным различиям, которых на севере больше, да и обозначены они резче, чем в других местах. Стендаль хорошо в этом разбирался. По его мнению, различия приняли форму неослабевающей неприязни одного города к другому и недоверия к его жителям. Писал он это за добрые пятьдесят лет до политического объединения страны. Стендаль думал, что сильнее всего на Италию повлияла вражда, унаследованная от средневековых распрей. Интересно, что бы он сказал, если бы увидел, как утихают эмоции и превращаются в местный патриотизм, такой как у доктора Борри.

Взглянув в окно, я увидел, что мы приближаемся к холму, светящемуся огнями. Дорога подняла нас на самое северное предгорье Лигурийских Апеннин. Миновав оживленный SPA — курорт Сальсомаджоре и обратив внимание на термы в духе рококо, мы проехали через сад и остановились возле здания, похожего на деревенский клуб. Саксофон, гудя, как опечаленная корова, наигрывал ностальгические мелодии ретро, а несколько пар в тесном объятии едва заметно переступали по затемненному полу.

Начали мы обед с пармской ветчины, которой здесь множество сортов. Местный эпикуреец вряд ли испытает удовольствие от купленной в Сохо пармской ветчины, хотя мне она всегда казалась восхитительной. Да и на столь популярную римскую ветчину, которую летом подают там с фигами или дыней, посмотрит с подозрением. Единственная ветчина, которая ему подходит, как мне сказали, должна быть приготовлена из свиней, что выкормлены в районе, считающемся столицей сырокопченой ветчины на берегах реки Пармы. После того как ветчину закоптят, ее должен проверить эксперт и нарезать на кусочки, тонкие, как папиросная бумага. Резать начинают с центра и подают с кружочком сбитого масла, но без хлеба. Приготовленную таким способом ветчину доставили нам на тележке, доказав тем самым еще раз огромную разницу между хорошим и лучшим. Затем последовало пармское блюдо с каппеллетти.[59] Его тоже подали со сливочным маслом. Запивали мы сухим игристым ламбруско, одним из прославленных вин провинции. На десерт подали персики с мороженым в бренди и кирше.

Доктор Борри спросил, какие ассоциации вызывает у меня слово «Парма». Я ответил: фиалки, ветчина, сыр, Корреджо, Стендаль и вторая жена Наполеона. И вспомнил, что в молодые годы каждый день слышал на Пиккадилли у фонтана «Эрос» возгласы «девушек»-цветочниц (некоторые из них были бабушками): «Пармские фиалки, пенни за пучок!» Сами цветочницы в вязаных шалях и соломенных шляпах, в свою очередь, тоже были неотъемлемой достопримечательностью Лондона. Но администрация прогнала их оттуда еще перед прошлой войной и освободила таким образом место для самой скучной толпы в Европе. Мой спутник особенно был доволен тем, что я упомянул Марию Луизу.[60] Сказал, что духи из пармских фиалок до нее, то есть до 1815 года, изготавливали в домашних условиях, а она перевела все на промышленную основу. Пармских фиалок, однако, здесь уже больше не найдете, и туристы, ожидающие увидеть здесь поля, засаженные фиалками, очень бывают недовольны, хотя множество более дорогих и изысканных духов, чем те, что продают в Риме, изготавливают именно в Парме. Туристы также спрашивают и о шартрезе. Их интересует Чартерхаус из романа Стендаля — такой обители, конечно же, никогда не было.

История Пармы после эпохи Возрождения сравнительно проста. Павел III — выдающийся пример того, как власть вселяет силы даже в смертельно больного человека, — присоединил ее вместе с Пьяченцей к папским владениям. Территорию он сделал герцогством, управлять которым стал его жестокий сын, Пьерлуиджи Фарнезе. Широко известен портрет работы Тициана. На нем белобородый согбенный и слабый папа прислушивается к льстивым речам одного из своих внуков. Картина была написана за несколько лет до убийства Луиджи в Пьяченце. Неискренний молодой человек — сын Пьерлуиджи. Эта знаменитая семья начала свое восхождение к власти благодаря любовнице Александра VI, красавице Джулии Фарнезе, статую которой можно увидеть в соборе Святого Петра. Власти приказали Бернини надеть на обнаженную статую металлическую рубашку, и она надета до сих пор, хотя ее можно бы и снять. Семья удерживала власть над Пармой до 1731 года, затем герцогство перешло Испании и Австрии, а после Ватерлоо — Марии Луизе.