Вернон Господи Литтл. Комедия XXI века в присутствии смерти - Ди Би Си Пьер

– Пальмира носит брюки?..

Она бросает трубку. Из телевизора в соседней камере льется голос Тейлор, так что я сажусь играть в шарики и стараюсь даже не смотреть вокруг. Слишком погано на душе, чтобы работать сейчас над моим арт-проектом. Может, позже.

– Госссподи Иисусе, Литтл, – орет зэк с другого конца Коридора. – Заткнись ты, на хуй, со своим злоебучим пиздозвяканьем!

Он нормальный парень, этот зэк. В общем, они тут все ребята крутые. И планируют собраться все вместе и выпить пива со свиными ребрышками, когда попадут на небеса. Или куда они там попадут. Я, если честно, пока не отказался от перспективы сделать то же самое здесь, на земле. Правда, она всегда где-то рядом, девственно-чистая, и – ждет. Хотя, с другой стороны, не так уж и много шума от моих шариков. С ними всегда так, сядешь и забываешь про все на свете. Оттянешь пару с одного конца, отпустишь, а с другого отлетает в сторону точно такая же парочка; а весь удар принимает на себя один-единственный неподвижный шарик посередине и передает импульс.

– Эй, Верняк, Литтл, ты, запропиздый хуем ёбнутый блядожопый хуесос!

– Гос-споди Ии-сусе! – кричит в ответ Джонси. – Может, заткнешься, а?

– Джонс, – отвечает зэк, – вот говорю тебе, бля буду, я, на хуй, повешусь, если он не прекратит щелкать своими сучьими яйцами.

– Успокойся, мальчик имеет право немного развлечься, – говорит охранник. – Сами же все знаете, что такое ждать ответа на апелляцию.

Он и в самом деле хороший парень, старина Джонси, хотя, конечно, не гений. Иногда он останавливается возле моей клетки, чтобы сказать, что мне утвердили помилование. «Литтл, тебе пришло помилование», – так и говорит. И смеется. И я смеюсь вместе с ним – пока.

– Джонси, я не шучу, – опять кричит зэк. – Этот ёбаный звяк-перезвяк трендит над ухом с утра до вечера, и ночью тоже, и не уснешь ни хуя; у этого пацана крыша съехала – я тебя прошу, хоть ненадолго, займи ты его хоть Ласаллем, что ли.

– Щас, разбежался, ты тут у нас, типа того, самый главный начальник. Мне приказы отдавать. Дай мне миллион долларов, и я подумаю, что можно сделать, – отвечает Джонс. – К тому же, на хуя ему Ласалль? На хуй ему Ласалль не нужен, а теперь заткнись к ебене матери и молчи в тряпочку.

– Литтл, – надрывается зэк, – не будет тебе ни хуя никакого помилования, а я достану где-нибудь отбойный молоток и так впендюлю тебе в задницу, что в гландах засвербит, если ты щас же не перестанешь звенеть яйцами!

– Эй! – рявкает Джонс. – Я тебе что сказал?

– Джонси, у пацана проблемы, ему Ласалля как раз и не хватает, чтобы предстать перед Господом.

– Этого парня Ласаллем не исправишь, – отвечает Джонс. – А теперь заткнись и ложись спать, понял меня?

– У меня, в конце, концов, есть блядские права человека в этой блядской кутузке или нет! – заходится криком зэк.

– Ложись, на хуй, спать, – рычит Джонс. – Я сейчас попробую что-нибудь сделать.

Я перестаю звенеть и сижу тихо. Кто такой Ласалль? Мысль насчет свидания с Богом застряла у меня в мозгу как заноза.

После завтрака приходит охранник и выводит меня из камеры.

– Ага! Правильно! – кричат зэки, когда меня ведут мимо их камер.

Мы спускаемся на несколько лестничных пролетов, в самую нижнюю часть здания, которое похоже на кишечник – если, конечно, это не слишком грубое сравнение с моей стороны, – и в конце концов останавливаемся в каком-то темном сыром коридорчике, всего на три камеры. У этих камер нет ни решеток, ни окон, а только массивные железные двери, как у банковских сейфов, с бронированным смотровым окошком.

– Был бы ты не ты, а кто другой, ни в жисть тебе суда не попасть, – говорит охранник. – Суда тока знам'нитых убийц пускают.

– А что здесь такое? – спрашиваю я.

– Да навроде часовни.

– И пастор тоже здесь?

– Пастор Ласалль – здесь.

Он подходит к самой последней двери и открывает ее. Несколькими ключами.

– Пастор сидит у вас тут под замком? – спрашиваю я.

– Это ты сидишь тут под замком.

Стражник щелкает расположенным снаружи выключателем, и темную камеру заливает тусклый зеленый свет. Она пустая, если не считать двух металлических коек вдоль стен.

– Садись. Ласалль щас будет.

Он выходит обратно в коридор и смотрит куда-то вверх, в люк над лестницей. Через минуту до меня доносятся шарканье ног, лязг металла, и на пороге появляется чернокожий старик в засаленной спортивной шапочке, как у механика, и в обычной серой рубашке и брюках. На лице – смущенная такая улыбка. Причем такое впечатление, что она там появилась не секунду назад.

– Постучи, когда пойдешь обратно, – говорит ему охранник и запирает дверь.

Старик похлопывает руками по койке напротив меня, а потом со скрипом и скрежетом в суставах опускается на голые пружины, как будто меня тут и вовсе нет. Потом он натягивает шапочку поглубже, сцепляет пальцы обеих рук на животе, закрывает глаза и всем своим видом излучает полное довольство жизнью.

– Значит, вы священник? – спрашиваю я.

Он не отвечает. Через минуту в носу у него начинает ритмично посвистывать, видно, как он несколько раз проводит языком во рту, из стороны в сторону. Потом голова у него падает подбородком на грудь. Спит. Я смотрю на него лет, наверное, шестьдесят, пока эта полумгла и эта сырость не начинают действовать мне на нервы. Я встаю с койки и заношу руку, чтобы постучать в дверь.

За спиной у меня шевелится Ласалль.

– Оттянутый, тертый пацан, – говорит он, – всегда одинокий и с тоской в душе, и выглядит старше своих лет…

Ноги у меня буквально прирастают к полу.

– Бредет себе прочь, чтобы сесть в очередной междугородний автобус.

Я оборачиваюсь и вижу, что на меня уставился круглый желтый глаз.

– Из этих мест ходит один-единственный автобус, сынок, и знаешь, какая у него станция назначения?

– Простите? – Я смотрю на его старческое обмякшее тело, на безвольно обвисшую нижнюю губу.

– Знаешь, почему ты тут со мной оказался? – спрашивает он.

– Мне не сказали.

Я сажусь на койку напротив и наклоняю голову, пытаясь заглянуть в тень под краем шапочки.

– По одной-единственной причине, сынок. Потому что ты ни фига не готов умереть.

– Ну, в общем, наверное, не готов, – говорю я.

– Потому что все эти годы ты потратил на то, чтобы усечь, что в этом мире к чему, а пока ты пытался с этим делом разобраться, для тебя все обернулось куда хуже, чем было в начале.

– Откуда вы это знаете?

– Потому что я человек.

Ласалль со скрипом переползает на самый краешек койки. Он достает из кармана рубашки огромные очки и водружает их на нос. Под очками плавают огромные, как две луны, глаза.

– Как ты относишься к нам, к людям?

– Черт, уже даже и не знаю. Каждый только и делает, что вопит-надрывается про свои права, и все такое, и говорит: «Как мило, что мы с вами встретились», хотя с гораздо большим удовольствием посмотрел бы, как ты плывешь вниз по реке с перерезаной глоткой. Вот и все, что я знаю про людей.

– Вот уж сказал так сказал, – усмехается Ласалль. – Молодец.

– А что, разве не так? Люди врут не задумываясь, с самого рождения, каждый божий день, типа того: «Сэр, я проснулся с высокой температурой», а потом всю оставшуюся жизнь впаривают тебе, чтобы ты ни в коем случае не врал… Ласалль качает головой.

– Аминь. Звучит так, как будто ты с этими людьми больше не желаешь иметь ничего общего и что, будь твоя воля, ты уже давно пересел бы в другой поезд.

– Вот тут, пастор, вы правы на все сто.

– Ну что ж, – говорит он, обводя глазами камеру. – Ты загадал свое желание.

Меня словно в челюсть ударили. Я вздрагиваю и сажусь прямо.

– А какие еще у тебя были желания, а, сынок? Сдается мне, в недавнем прошлом тебе не раз и не два хотелось послать свою мамашу к едрене фене, сказать ей, чтоб она заткнулась, и свалить из дома насовсем.

– Наверное, да…

– Уже исполнено, – говорит он и показывает мне две пустые ладони. – Такое впечатление, что тебе час от часу везет все сильнее.

– Но постойте, это неправильная логика…

Глаза у него превращаются в два буравчика, в голосе появляется металл.

– Ахххх, да ты у нас, как я погляжу, парнишка логический. Тебя, значит, напрягает, что все вокруг врут и что ведут себя не так, как тебе хотелось бы, потому что ты у нас логический. На спор, что ты мне сейчас, прямо с ходу, не назовешь ни единой вещи на этом свете, которую ты действительно любишь.

– Ну…

– А все потому, что ты у нас такой взрослый, весь такой крутой и независимый? Или, погоди, дай угадаю: может, просто потому, что твоя старуха – сукой буду, если она не из тех дамочек, которые вечно заставляют людей чувствовать себя виноватыми из-за всякой фигни, из тех, что дарят тебе на день рождения одни и те же идиотские открытки со щеночками, со всякими там сраными паровозиками…