Модус вивенди - Дарья Кузнецова

— Сколько я всего пропустил, — пробормотал Ветров.

— Ну, мне кажется, если бы ты был рядом, ничего этого не случилось бы.

— Вот именно это я и имею в виду, — угрюмо хмыкнул он.

— Тем не менее, я всё равно рада, что обстоятельства сложились именно так, — я пожала плечами. — По крайней мере, я буду знать, почему Одержимым тяжело с остальными людьми, и лучше тебя понимать. Танцы на минном поле, они, знаешь ли, очень утомляют, а с тобой это случается регулярно.

— И ты решительно настроена на допрос, прямо здесь и сейчас? — усмехнулся он.

— Место не хуже прочих. По крайней мере, здесь никого нет. Или ты полагаешь, что нас кто-то подслушает?

— Это вряд ли. А если и подслушают, не думаю, что узнают нечто новое.

— Тем более, — удовлетворённо кивнула я. — Игорь, ты ведь и сам понимаешь, что это необходимо. Тебе же станет легче.

— Ну, раз того же мнения придерживаются и Измайлов, и цесаревич, кто я такой, чтобы спорить? — хмыкнул он. — С Одержимыми… всё проще, чем кажется. Такому большому механизму, как Империя, нужна смазка, а смазкой государственной машине во все времена служит кровь; в прямом ли, переносном смысле, неважно. Одержимые служат именно ей. «Половина души Империи, половина души Императору, для себя — честь, верность и достойная смерть», — нараспев явно процитировал он. — Это не просто слова клятвы, это смысл и вся суть нашей жизни. Здесь даже иносказательности никакой нет. Наличие у человека души — это объективный факт, и когда мы к кому-то крепко привязываемся, по-настоящему любим, её части переходят к объекту этих чувств. Только у Одержимых этот процесс, в отличие от остальных, происходит осознанно, а порой — контролируемо. Это сложно объяснить словами тому, кто не способен увидеть. Эти осколки, на которые мы разделяем себя, никуда не исчезают, продолжают жить и умирают только с новым владельцем. Я именно это имел в виду, когда говорил о твоём отце. Пока ты жива, часть его живёт с тобой. Это нормально и естественно, просто не всем полезно об этом задумываться и, главное, точно знать.

— Поэтому всё скрывается? — ошарашенно пробормотала я.

— В некотором степени. Но, главное, ты представляешь, как можно всё это перевернуть и каким чудовищем выставить Императора?

— Почти Дьявол, паразитирующий на чужих душах, — проговорила я. — Но что происходит с Одержимыми, когда умирает очередной Император? Вы окончательно лишаетесь половины души?

— С этой частью всё не совсем так, как в иных случаях, — осторожно подбирая слова, принялся пояснять мужчина. — Наша присяга приносится некоему символу законного правителя, а не конкретному хорошо знакомому человеку. И после его смерти она переносится на законного наследника. А в случае спорной ситуации, как было с прабабкой нынешнего правителя, на самого достойного. Поэтому у нас очень сложно провести государственный переворот или устроить свару вокруг престолонаследия: для этого сначала нужно вырезать всех Одержимых, потому что за законного наследника каждый из нас будет стоять до последнего.

— И среди Одержимых действительно не бывает предателей и сомневающихся? — уточнила я достаточно известный и распространённый факт.

— Одержимыми становятся только те, кто готов к такому шагу и такой жизни. Благодаря чертам характера, моральным установкам, чему-то ещё, составляющему личность. Некоторые уже рождаются с этим, большинство приходит к этому в разные моменты жизни, и никто из нас не жалеет о собственной участи и не хотел бы для себя другой. Мы, можно сказать, как один одержимы желанием сохранить Империю и готовы за неё бороться. Вот только тем, кто пожелает использовать это знание, будет плевать на реальное положение вещей, а скандал из этого можно раздуть грандиозный. Мы же способны на многое, но всё-таки не всемогущи.

— И как это связано с отсутствием женщин-Одержимых?

— Понятия не имею, — пожал плечами Игорь. — Мы, на самом деле, очень многого не знаем о собственной природе. Откуда взялся самый первый? Почему вдруг в какой-то момент времени вообще возникло такое явление, почему стало массовым, как происходит превращение и по какому точно принципу. С женщинами… наверное, какое-то свойство психики. У вас она значительно более гибкая и выносливая. В конце концов, среди женщин и маньяков почти не бывает, — хмыкнул он.

— Равно как и гениев, — медленно кивнула я, соглашаясь. — А откуда берутся все ваши странные способности? Ходить между мирами, и всё прочее. Этого ты тоже не знаешь?

— Частично. Свято место пусто не бывает, — усмехнулся ротмистр. — А у Вселенной тоже есть душа. Во всяком случае, у нас сложилось именно такое представление о той сущности, которая заполняет освободившееся пространство, хотя подробностей мы не знаем и способов исследования её так никто не придумал. Впрочем, она дружелюбно-пассивна, не доставляет неудобств, очень пластична и весьма послушна, но в какой-то мере нас можно назвать одержимыми и в библейском смысле этого слова. Я же говорил, это очень точное название.

— И не страшно? Впускать в свою душу нечто, чего вы совсем не знаете и не понимаете.

— Мы порой не знаем и не понимаем окружающих людей, это же не мешает впускать в свою душу их, — логично возразил мужчина. — А это нечто… его невозможно осознать и понять, но мне кажется, им движет нечто похожее на созерцательное любопытство, и это не самый худший вариант.

— Ваша загадочная «настройка» на людей при необходимости переноса, она тоже связана с этим… разделением? — продолжила я. Обдумывать всё это было пока страшновато, поэтому я просто задавала вопросы.

— Она позволяет его избежать. Вернее, минимизировать. Эти клочки, привыкшие и прикипевшие к новому месту жительства, очень сложно вернуть назад. А так получается… что-то вроде нитей, связывающих Одержимого с объектом переноса, свитых из себя, из него и из той сущности, которая проводит нас дорогами-между-мирами. Чтобы «завязать узелок», надо дотронуться, как для считывания информации с нейрочипа, а потом достаточно просто находиться рядом. Когда нити рвутся, это неприятно, но не больно и почти безопасно.

— А когда ты меня лечил?

— Тогда… да, пришлось. Но лечил строго говоря не я, а то самое, чего нам, как ты говоришь, следовало бы бояться. Оно, или она, как раз такое умеет — находить всё лишнее и убирать его. Благодаря этому мы теоретически можем жить несколько дольше прочих людей.

— Теоретически? — ухватилась я за резанувшее слух слово.

— На практике Одержимые редко живут долго, я скорее исключение из правил, — он пожал плечами. — Двадцать, двадцать пять лет, иногда тридцать, не больше. По разным причинам. Большинство гибнет «в поле»; даже когда нет крупных войн, мелкие столкновения на границах и не только происходят постоянно. Да и освоение совсем новых миров не обходится без жертв. Остальных, напротив, губит мирная жизнь. Смерть близких людей, предательства, измены, всё это… калечит. Всех, но Одержимые просто не умеют от этого защищаться и не умеют этого избегать, потому что не способны привязываться частично и своевременно отступать. Поэтому мы стараемся вообще избегать близких контактов, предпочитая одиночество; даже среди своих редко заводят друзей. Чаще всего из-за этого умирают более-менее молодые, обычно из тех, кто является Одержимым с детства и просто не понимает, что людей нужно сторониться. Нам пытаются это объяснять, пытаются воспитывать, пытаются придумать какую-то методику, чтобы как-то смягчить эти удары, но за несколько веков достигнуть значимых результатов не удалось. На нас даже гипнотические техники не действуют, а простые разговоры… Какой ребёнок беспрекословно слушается взрослых и верит на слово? — хмыкнул он.