Один год - Юрий Герман

""Анатолий Невзоров!" - вдруг приходя еще раз в бешенство, вспомнил Лапшин Занадворова. - Заступается, мораль читает, а даже имя преступника ему неизвестно".

- Ну ладно, разберемся, во всем разберемся. Будет порядок, наведем, постараемся, - шептал он, поднимаясь по лестнице. - Припечатаем вас, Митрохин, сургучной печатью, скромняга-работяга...

"Скромнягой-работягой" назвал себя однажды Митрохин на собрании в ответ на крутое и не без перца высказывание Баландина насчет всего стиля митрохинской деятельности, и кличка эта, хотя и с особым, ироническим смыслом, накрепко присохла к Митрохину.

Когда Лапшин вошел в кабинет Андрея Андреевича Митрохина, тот кончал говорить по телефону и приятным, баритонального тембра голосом повторял свое любимое словцо:

- Лады! Лады-лады-лады! Лады!

Приглашая Лапшина кивком сесть, он в то же самое время скосил глаза на телефонную трубку, давая понять, что не виноват в липучести собеседника, который там, на другом конце провода, никак не желает прекратить разговор. Но, мгновенно забыв об Иване Михайловиче и оживившись, попросил:

- Так ты не забудь! Два, ясненько? Понял, сундук? Два, а не одно. И оба нижние. Ага. Для хорошего человека. Как в копилке народной мудрости указано - пригодится воды напиться. Ну, привет, голуба, у меня народ. Желаю...

Положив трубку на аппарат, он протянул Лапшину руку, извинился и, сказав, что "даст только еще один звонок", назвал номер по другому, городскому, телефону.

- Порядок, Ваня, - сообщил он. - Поедешь, как папа римский. Ага. Нет. Ага. Лады-лады. Нет, народ у меня...

Договорив, он хитро боком взглянул на Лапшина, и тот еще раз искренне и с неудовольствием подивился на красоту Митрохина - дана же человеку эдакая вывеска. В черной, из глянцевитой какой-то материи косоворотке под серым пиджаком, матово-бледный, неправдоподобно белозубый, с двумя сильно и круто прочерченными морщинами от крыльев тонкого носа, с широким сильным подбородком, с копной рыжеватых волос, небрежно и легко падающих на высокий лоб, широкоплечий и тонкий в талии, - он являл собою внешне образ подлинного положительного героя в кино, если бы внешность человека хоть в малой мере определяла внутренний его мир. Но люди, к сожалению, и в этом Лапшин хорошо убедился за многие годы работы, склонны ошибаться, не замечая за внешностью заурядной сильные характеры и доверяя и доверяясь таким, как Митрохин, с их якобы "обаятельностью" - ненавистнейшее для Лапшина слово, - с их подкупающей красивостью, с их показной лихостью, с их внешней легкостью, показной добротой и душевной широтой на словах, а не на деле.

Ох, эта душевная широта с гитарой и блатной песней под стопку водки, ох, надрывные эти, мутные, никогда не кончающиеся разговоры, - как брезговал этим всем Иван Михайлович, как не доверял дружеским объятиям, начинавшимся, как правило, с железной, никогда не сменяемой формулировки:

- Давай, Иван Михайлович, побеседуем! Я понимаю, ты, конечно, меня не любишь, да и не за что такому человеку, как ты, любить такого, как я. Думаешь, не понимаю? Все понимаю, хоть я, Иван Михайлович, парень и простой. Но мы с тобой люди одного класса, мы не какая-нибудь там вшивая интеллигенция...

Хитрый митрохинский взгляд был брошен недаром, Андрей Андреевич умел мгновенно и совершенно безошибочно угадывать состояние тех людей, во мнении которых он был заинтересован, и, с ходу определив сейчас всю степень накала Лапшина, Митрохин подумал, что нужно выкинуть трюк, и пошел своим первым номером - откровенным признанием тяжелой ошибки.

- Да, знаю! - сказал он, играя человека, который даже ломает папиросы, одну за другой, "от нервности". - Знаю, Иван Михайлович, можешь ничего мне не говорить. Маху дал, ошибся, сильно ошибся. Но ты ж помнишь, по-товарищески должен помнить, у меня как раз в то время мамаша скончалась...

(Иван Михайлович слегка вытаращил глаза - он совершенно не помнил, когда именно у Митрохина скончалась мамаша.)

- Вспомнил? - спросил Андрей Андреевич, наваливаясь грудью на стол. Ты же знаешь, в каком я был состоянии. Женщин у нас у всех много, так сказать - по темпераменту, а мама-то одна, а? Ты скажи - одна мама? Нет, не молчи, ответь, ты мне старший товарищ и наставник, мы все тут твои ученики, ты скажи - одна у человека мама? Мамаша? Мать? Мать одна?

- Ну, одна! - несколько даже робея, неловким басом ответил Лапшин.

- Вот я и говорю - одна-единственная, - обрадовался Митрохин. - И ты помнишь, Иван Михайлович, в каком я был состоянии? Меня мама подняла, я без батьки рос, простой же парень с Выборгской стороны, вот я весь тут, на ладони, а вот померла мама. Эмфизема. Помнишь?

- Помню, - солгал Иван Михайлович. Ему сделалось стыдно, что он не помнит ни маму, ни эмфизему. И одновременно стыдно было за Митрохина, который обо всем этом говорит. - Так что же? Не понимаю я, к чему ты это?

- А к тому, что все мы люди. И не такие уж плохие люди. У меня мама помирает, а тут эта драка, разбирайся, мучайся со шпаной, когда сам переживаешь. У меня ведь тоже, как у всех у нас, нервы имеются...

Зазвонил телефон. Андрей Андреевич положил руку на трубку, немного помедлил и сказал:

- Митрохин слушает!

В трубке долго и пронзительно квакало, Митрохин морщился, но, как показалось Лапшину, с облегчением на него поглядывал: беседа по телефону оттягивала разговор с Иваном Михайловичем, и Митрохин не мог этому не радоваться.

- А если я веду у вас занятия, то это не значит, что вы сами не должны работать над собой, - сказал он сердито. - И материал должны прорабатывать, и собеседования проводить в мое отсутствие. Объективно, да! Ну, расчленил Гитлер Чехословакию, ну, агрессор, ну и что? Почему от этого мы должны в истерику впадать? Подчеркните эту деталь, но проверьте. Хорошо, допустим, гестапо посадило в Праге десять тысяч человек, и французы сообщают, что чехи боятся между собой разговаривать, - так это же французская точка зрения на вещи, буржуазная, а не наша. Наша какая? А такая, милый друг, что свободолюбивый чешский народ в любых обстоятельствах будет разговаривать, и никаким террором его не запугаешь... Вот таким путем.

Прижимая плечом к уху трубку, он еще долго что-то объяснял, и Лапшин, нехотя вслушиваясь, вдруг понял, что Митрохин говорит о Гитлере ругательные слова, как бы не слишком им веря, говорит громко, но не убежденно, словно бы признавая за фашистским фюрером право сильнейшего над слабыми. И, почувствовав это, Иван Михайлович еще более весь подобрался, уже с усмешкою вспомнил эмфизему и приготовился к жестокому бою.

- Ты ноту, кстати, читал Литвинова? - спросил он, когда Митрохин кончил свою телефонную беседу. - Насчет того, что советское правительство не может признать включения Чехии в состав Германской империи?

Андрей Андреевич лениво пожал плечами:

- Диалектически надо к вопросу подходить, - произнес он с усмешкой. - А Гитлер...

- Что - Гитлер? - с едва уловимой злой улыбкой спросил Лапшин. Здорово чешет Адольф? Ты это хотел сказать?

- Больно ты сегодня меня не любишь, - засмеявшись, заметил Митрохин. И в былые времена не жаловал, а сегодня - прямо-таки ужас. На чем это мы остановились?

- А насчет мамы, как она помирала...

- Да, мама, правильно. Вот ты все, Иван Михайлович, шумишь на меня. У тебя полет другой, недаром ты у нас первый человек, а я нормальный работник, стремлюсь, конечно, стараюсь, этого у меня никто не отнимет, но до тебя-то, как и всем нашим, не дотянуть. Мне все кажется, понимаешь ли, проще: шпана, драка, кровищу льют в нашу эпоху, на нашей родной, на нашей любимой советской земле, так кончать надо, поторапливаться, все гайки до отказа завинчивать, а не интеллигентщину разводить, не либерализм, не чикаться туда-сюда, базар кончать со всей решительностью, по-нашему, как от большевиков требуется, а не от всяких там сопливых нытиков-маловеров...

Лапшин усмехнулся: Митрохин, по старой своей привычке, переходил из обороны в наступление...

- Слов у тебя, Андрей Андреевич, хватает, - прервал Лапшин, - но я не за этими словами к тебе пришел. Насчет эпохи и советской земли понемножку разбираюсь. А вот в том, что против Жмакина никаких улик, кроме тех двух серебряных ложек, не было, - ты не посчитал нужным разобраться.

- Каких еще ложек?

- Не помнишь?

- Ложек? - страдальчески вскрикнул Митрохин. - Ну, не помню, разве в нашей работе все упомнишь? Не бей лежачего, Иван Михайлович, не подсылай ко мне ревизовать бухгалтера, у меня тоже самолюбие есть...

- Это какого же бухгалтера и что ревизовать?

- Да Бочкова! Николая Федоровича твоего. Копает, копает, удавиться можно. Ведь под меня копает!

- Не под тебя! - жестко, со вздохом сказал Лапшин. - За Жмакина копает...

- Но если за Жмакина, так ведь это же под меня! - искренне и горько произнес Митрохин. - Вы меня копаете все и коллективно хотите в землю живым закопать. Это же последний будет удар по моему авторитету...