Земля незнаемая. Зори лютые - Борис Тумасов

Труден и опасен путь из варяг в греки: то море взыграет, то пороги на Днепре преодолеть надобно, а то и печенеги подстерегут.

Со времён Владимира начала Русь от степняков крепостями отгораживаться, а на днепровских перекатах сторожу выставлять, да разве всегда остережёшься…

От низовий Днепра до кочевья хана Боняка не близок путь. Не зная роздыха, день и ночь скачет степью печенежин. Рядом, на поводу, бежит запасной конь. На коротких привалах печенежин не разводит костра, перекинет седло с крупа на круп и дальше гонит.

Начало июня, но у печенега поверх кольчуги халат, а на голове ушастый малахай. И малахай, и рваный халат покрыты коркой грязи, припудрены толстым слоем серой пыли.

Зоркие глаза печенега на ходу ощупывают степь. Рука в любую минуту готова сорвать притороченный у седла лук. Но в степи безлюдно и спокойно. По ещё не успевшему поседеть ковылю кровяными пятнами расцвёл мак, распустился душистый клевер, а цепкий горошек опутал степь сетью батогов. В сочных травах, поднявшихся после тёплых майских дождей, жадно кричат, перекликаются перепела.

Четвёртый восход солнца встречает печенег в седле. Придержав коня, он приподнялся на стременах, скинул малахай, прислушался. Чуткое ухо уловило донёсшиеся издалека лай пса, запахло кизячным дымом. Там, неподалёку, было кочевье. Нахлобучив малахай, печенег пустил коня вскачь.

Юрта хана Боняка из белого войлока. Из такого войлока шатры его жён. Поодаль становище хана Булана. Ханские юрты опоясывают кольцом кибитки нукеров, а за ними, по степи, разбросались вежи орды.

На обильных пастбищах выгуливают отощавшие за зиму табуны, бродят отары овец, ревут и мычат многочисленные стада…

Едва порозовело небо, нукер пригнал из табуна кобылицу, привязал к коновязи. Заслышав её ржание, из юрты показался хан Боняк. Присев на корточки, он принялся наблюдать, как нукер доил лошадь. Тонкие струнки молока со звоном били по стенкам бронзового казана. Вот нукер кончил доить, поднялся и, держа казан на вытянутых руках, подошёл к хану. Молоко тёплое и сладкое. Боняк выпил небольшими глотками, прищёлкнул языком. Нукер удалился. Хан обвёл глазами кочевье. На окраине степи выглянуло солнце, заиграло на росистой траве. Кочевье ожило, зашумело. Боняк встал, потянулся. Вдалеке, заметил, печенег скачет. Догадался, издали едет, раз одвуконь. А печенег уже рядом, увидел хана, с седла упал, заговорил быстро:

- Ладьи урусов на Кий-город путь держат!

От радостной вести вздрогнул Боняк, но виду не подал, спросил невозмутимо:

- Сколько людей насчитал ты и далеко ли они были от перекатов?

- Три ладьи, хан. Когда выплыли они из моря, я помчался к тебе с вестью.

- Ступай, пусть отдохнут твои кони. Завтра ты укажешь путь к тем ладьям хану Булану.

Подгоняемые попутным ветром остроносые однодревки гуськом тянутся вверх по Днепру. Нашитые дощатые борта высоко вздымаются над водой. Один к одному сидят на скамьях воины, наряженные князем Мстиславом для охраны гостевого каравана. По двадцать гридней на ладью выделил князь. Старшим над ними Мстислав поставил Василька.

Однодревки тесные. Люди торговые тмутороканские загрузились товарами русскими и иноземными вдосталь. Савва стоит, прислонившись к борту, смотрит, как пузырятся паруса плывущей впереди ладьи, а думы о предстоящем торге: удачен ли будет? Впервой отправился он в Киев.

Меж скамьями на разостланном корзно лежит десятник Путята. Плох старик. Когда в Тмуторокани на ладью грузился, сам ещё ходил, а нынче совсем не поднимается, глаза закрыты, дыхание тяжёлое.

Василько склонился над ним, мокрой тряпицей обтирает ему лицо и скорбно припоминает, как много лет назад ехал с Мстиславом и дедом Путятой из Киева в край тмутороканский. Виделась Васильку знойная степь, всадники и Путята, скачущий с ними стремя в стремя. Не гадал тогда Василько, что доведётся ему сопровождать старика и в обратный путь…

За спиной Василька гридин вполголоса рассказывал:

- Случилось мне этой дорогой как-то греческих гостей провожать. Зовут они Днепр по-своему, Борисфеном, и всё-то им было дивно у нас…

Крик кормчего с передней ладьи прервал Васильковы мысли. Только теперь обратил он внимание на доносившийся издалека шум. Будто кто-то из огромного ковша лил воду на воду.

Воины на скамьях засуетились, загомонили разом:

- К порогам подошли!

- Теперь гляди в оба!

Ладейщики спустили паруса, гридни взялись за весла, хором выдохнули:

- Эх да, разом!

Норовистым конём рванулась ладья, а гридни снова погрузили весла в воду и погнали однодревки к берегу. Тем часом ладейщики готовили катки-брёвна. Вот ладьи ткнулись в мель, остановились. Гридни повскакивали, не раздеваясь, один за другим попрыгали в воду. Василько перелез через борт. Мелко, по пояс. Под ногами дно песчанистое, твёрдое. Ладейщики кинули канат гридням, ухватившись, выволокли однодревки на берег…

Выставив дозоры, воины и ладейщики, подкладывая под днища катки, потащили ладьи сушей. Продвигались медленно, делая частые привалы.

Привязав к копьям корзно, Василько и Савва молча несли Путяту. Он очнулся, открыл глаза, позвал:

- Василько!

- Что, отец!

Они опустили старика наземь, склонились над ним.

- Чую шум людской, - хрипло, с трудом произнёс Путята. - Словно торжище на Почайне волнуется…

- Пороги то, отец.

- Днепр?.. Подними меня повыше, Василько… Вот так… Хочу Киев увидеть… Нет, не вижу… А ты, Днепр, разве не признаешь своего перевозчика? Это же я, Путята, брат Чудина…

К вечеру дед Путята умер… Хоронили его не по языческому обряду, не на костре сожгли. Мечами вырыли гридни могилу, завернули тело в корзно, опустили в яму. Накрыли Путяту щитом, рядом меч положили. Первым горсть земли кинул Василько.

До утра не смыкали очей воины, поминали старого десятника.

В полдень, едва ладейщики и гридни сели передохнуть, прибежал дозорный, издалека крикнул:

- Печенеги! - и тут же упал, сражённый стрелой. Из-за бугра вынесся верховой, осадил коня, завизжал дико.

Вскочили гридни, заметались.

- В ладьи! - подал голос Василько.

И едва успели воины укрыться за высокими бортами однодревок, как из степи, с трёх сторон, высыпали конные печенеги.

- Гляди, да, никак, хан Булан! - вскрикнул удивлённо Василько. - Эва, когда сыскался. Слышь-ка, Савва?

- Это который?

- А вон погляди, на копье конский хвост заместо стяга болтается, вишь? Так под ним.

- Который на белом коне?

__ Ну да! Давно не объявлялись они с Боняком. Со времени, как хазарам спину показали…

Часть печенегов тем временем спешилась, и рои стрел полетел на ладьи. Стрелы со стуком впивались в дерево. Зазевавшийся гридин упал замертво. Натянув тетиву, Василько выждал момент, пустил стрелу. Успел разглядеть, как гарцевавший рядом с Буланом печенег сполз с седла.

Стреляя раз за разом, печенеги приблизились к ладьям. Уже не один гридин лежал, сражённый печенежской стрелой, и не мало печенегов валялось в степи, когда солнце подходило к закату. Высунулся Василько из-за борта, оглядел степь. Нет, не уменьшается печенегов. Много их привёл с собой хан Булан. Видно, знал, что хорошая добыча ждёт его. Задумался Василько. Самим не отбиться от орды, надобно за подмогой кого-то слать. А успеет ли? Всё одно попытаться своих уведомить надобно. Кто реку переплывёт? Глаза остановились на Савве. Мелькнула мысль: «Он у моря жил…»

Позвал:

- Савва!

Тот подполз, присел на корточках.

- Слышь, Савва, худо дело…

- Худо.

- Ты плавать горазд?

- Умею.

- Тогда запоминай. Как стемнеет, переплыви реку и тем берегом поспешай в верх течения. Где-то там должны стоять дозоры киевского князя. Оповести их, пусть торопятся на подмогу. Да гляди, остерегайся печенежина. Только и надежда на тя, Савва…

Во гневе Булан не знает пощады. Уже вдругорядь солнце отгуляло над степью, а русы всё отбиваются. Булан знает, что их осталось совсем мало, но они не сдадутся. Гикая и крича, орда валом подкатывается к ладьям и, встретив дружный отпор, каждый раз поворачивает коней. Плеть Булана ходит по спинам сотников и десятников. Хан обзывает нукеров самыми обидными словами, но эта брань не заговаривает воинов от стрел русов, и Булан решает дать нукерам передышку до ночи.

Обложившись подушками, Булан говорит окружившим его сотникам:

- Мы не оставим в живых ни одного руса… У нас не будет к ним жалости… На ладьях драгоценности, и мы завладеем ими, хотя бы пришлось оставить здесь половину орды… Так велел нам мой брат, великий хан Боняк!