Грамматические вольности современной поэзии, 1950-2020 - Людмила Владимировна Зубова

миги…» [774].

В тексте Иртеньева внутренней мотивацией залогового сдвига начинаются читать вместо начинают читаться является нормативный пассивный рефлексив берутся. Если и в пределах нормы выдвижение семантического объекта в позицию синтаксического субъекта всегда повышает ранг этого объекта, то в такой аномальной конструкции ранг актанта книги повышается значительно больше, приводя к олицетворению предмета.

В современной поэзии есть также примеры с транзитивацией пассива, что запрещено современной нормой: присоединение постфикса -ся к переходному глаголу обычно делает его непереходным:

Как тебе теперь карандаш грызется,

и от смысла много ли остается

на бумаге зряшной, безмозглой, спину

подставляющей всяческому кретину.

Владимир Бауэр. «Вдохновенье – это как будто птичка…» [775].

Но возможность транзитивации возвратного пассива все же не чужда русскому языку. Подводя итог большому специальному исследованию переходности, В. Б. Крысько пишет:

Итак, на протяжении русской языковой истории не было ни одного периода, когда интранзитивность являлась бы всеобщим, инвариантным свойством возвратных глаголов. <…> употребление В[инительного] П[адежа] при рефлексивах может быть определено как постоянный, хотя и достаточно маргинальный, компонент русской синтаксической системы. Меняются причины, обусловливающие присоединение аккузатива к различным возвратным глаголам, но неизменно сохраняется сама возможность такой сочетаемости (Крысько 2006: 412).

Виртуозная игра залогами представлена в поэзии Александра Левина:

Серенькая учица,

над столом склонённая,

пялится и телится,

мучится, но учится.

Срежется – расплачется,

свалит – успокоится,

пёрышком старается,

инженером хочется.

Инженер володенький,

узенький, серьёзенький,

сам весь положительный,

резус отрицательный.

Влюбится и женится,

тем это и кончится,

учицу хотимую

из общаги вызволит.

Умненькая учица,

над столом склонённая,

щурится, очкарица,

вредница-ехидница.

Получит «хор» – расстроится,

сдаст на пять и важничает.

учится, старается,

аспирантом хочется.

Аспирант хотеющий,

с мамой проживающий,

подавать надеющий,

многообещающий,

влюбится и женится,

тем это и кончится,

умненькую учицу

из общаги вызволит.

Александр Левин. «Серенькая учица» [776].

Сочетание серенькая учица отсылает к фольклорному символу серой утицы – невесты в свадебной лирике. В стихотворении наложение образов невесты и посредственной ученицы порождает каскад залоговых преобразований, синтезирующих активный залог глаголов с пассивным. Есть в этом стихотворении и другой персонаж: умненькая учица. Словосочетания инженером хочется, аспирантом хочется (безличные глаголы в эллиптических конструкциях) означают, что одна девушка хочет стать инженером, а другая – аспиранткой, но вместе с тем и свадебные образы, и другие элементы стихотворения указывают на то, что одна из них (серенькая) является предметом вожделения инженера, а другая (умненькая) – предметом вожделения аспиранта (в этом случае глаголы оказываются пассивными).

Аномальность сочетаний инженером хочется, аспирантом хочется при интерпретации глаголов как пассивных[777] требует контекстуальной поддержки, и рефлексивы страдательного залога поддерживаются в стихотворении сочетаниями учицу хотимую и аспирант хотеющий. Синтезу разных залоговых значений глагола хочется способствуют полисемия творительного падежа и нормативное употребление слов мужского рода инженер, аспирант применительно к женщинам.

Контекстуальная двойственность грамматического значения глагола хочется соответствует в стихотворении двойственным устремлениям учениц: они хотят и образование получить, и замуж выйти за того, кто их из общаги вызволит[778].

Возвратность и обратное словообразование

В современной поэзии встречается немало текстов, в которых восстанавливается былая общность возвратного постфикса -ся и возвратного местоимения себя – вопреки ситуации в современном русском языке:

Необходимо отдавать себе отчет в том, что местоименное происхождение возвратной морфемы составляет лишь «факт биографии» возвратных глаголов как формального класса слов. Это значит, что данная подробность (отложившаяся в «генетической памяти» глагола в виде непереходности) составляет предмет исторического словообразования и не более того. <…> Семантическая дивергенция возвратных глаголов, их «отход» от значения производящей лексемы на практике проявляется и в том, что реальные контексты, как правило, не допускают замены возвратного глагола сочетанием «невозвратный глагол + себя», так же как и наоборот (Норман 2004: 397).

Историческая память слова позволяет поэтам не только оживлять этимологически обусловленную, но забытую образность, но и создавать новые смыслы. Так, например, в следующем тексте замена привычного сочетания жизнь продолжалась на сочетание жизнь продолжала себя приводит к олицетворению абстрактного существительного:

Как влажный румянец при слове любовь,

Скользил по лицу его взгляд голубой,

Пока он меня обижал.

И всей родословной мы сели в газон

И видели зарево, где горизонт,

Где всё не тушили пожар.

И жизнь продолжала себя .

Мария Степанова. «Летчик» [779].

При таком словоупотреблении жизнь оказывается отделенной от персонажей и от повествователя.

У Владимира Гандельсмана сочетание тянешь себя становится изобразительным благодаря утяжеленности сочетания по сравнению с нормативной словоформой тянешься:

В земле странствования отца своего

я шел, меня тогда предала

возлюбленная, ах, как она предала! —

так, что сгустился воздух в гниющее вещество.

Да, раскаленный, да, желтый, желтее желтка,

когда от глотка идешь до глотка

и что ни шаг —

тянешь себя, как навьюченный горем ишак.

И времени перед тобою – гора.

Гора.

Владимир Гандельсман. «Из „книги ИИ“» [780].

Если в пределах нормы слово тянуться – языковая (стертая) метафора, то сочетание тянешь себя – метафора авторская, и весьма выразительная.

Реставрация местоимения из глагольного постфикса может приводить к столкновению омонимов:

«Я – это ты, Герострат, только в неправильном сне.

Пчёлам твоим это снится или ты себя просыпаешь —

разницы нет никакой; всё я закрою лицом,

ульи свои сохраняя!»

         Я ничего не заметил.

Андрей Поляков. «Хоэфоры (Dis manibusque sacrum)» [781].

Здесь наблюдается совмещение возвратного глагола просыпáться (‘выходить из состояния сна’) с пассивным глаголом просы́паться (‘оказываться просыпанным’).

Аномалия при употреблении местоимения себя особенно резко ощущается, когда преобразованию подвергается глагол, не соотносительный по возвратности-невозвратности (reflexiv tantum), который к тому же имеет неполную парадигму, а именно ограничение на грамматическое лицо:

ЦПКиО, втоскуюсь в звук, в цепочку —

кто – Кио? Куни? – крутят диски цифр —

в цепочку звука, в крошечную почву

консервной рыболовства банки «сайр» —

(мерещь себя, черемуха, впотьмах,

сирень, дворы собой переслади,

жизнь – это Бог, в растительных сетях

запутавшийся, к смерти по пути)

Владимир Гандельсман. «ЦПКиО» [782].

Во многих случаях поэты этимологизируют возвратные глаголы отделением постфикса -ся от производящей основы, реставрируя бывшее местоимение-энклитику. Иногда используются дополнительные графические способы выделения морфемы, например заглавная буква:

Землёвка – станция

я скатываюсь с насыпи

и в сон костёр бросаю Ся

прилюдно.

Владимир Дурново. «Землёвка – станция…» [783].

Когда производящая основа и постфикс помещаются в позицию поэтического переноса (enjambement), получается не только зрительный эффект разделения слова: ритмической структурой строк предусматривается пауза между производящей основой и постфиксом, преобразуемым в местоимение:

сказал