Что будет, то и будет - Песах Амнуэль

— Если то, что вы говорите, правда, то да, можете, — ответил господин Рувинский.

— Я никогда не лгу! — возмущенно начал было Кадури, но был немедленно перебит.

— Уважаемый, — сказал директор, — что знаете вы о правде? Даже то, что выглядит истиной, может оказаться заблуждением, верно?

Поняв, с кем имеет дело, Кадури смирил гордыню и сказал кротко:

— Вы сами можете проверить — я действительно потомок коэна. Я прошел детектирование с помощью аппарата генетического сканирования. Мой прямой предок служил в Храме примерно за сорок лет до его разрушения.

— Понимаю, — рассеянно сказал директор. — Как раз когда распинали Христа.

При упоминании имени нечестивого проповедника Кадури побледнел, что, впрочем, никак не отразилось на цвете бороды, и воскликнул:

— О чем вы говорите?!

— Ах, — сказал директор. — Это неважно. Я не верю в Христа.

Он не сказал при этом, что и в Творца вместе с Моше он не верит тоже. И следовательно, праведные труды как самого Кадури, так и его далекого предка, считает никчемными.

Многие исследователи, занимавшиеся этой историей, полагают, что личные качества господина Рувинского никак не могли повлиять на развитие событий. Я же думаю, что не будь директор института столь циничен, он не дал бы Ицхаку Кадури совет, изменивший мир. Он бы просто направил посетителя к любому из операторов для прохождения теста.

Но, будучи агностиком, господин Рувинский напутствовал посетителя словами:

— Не думаю, чтобы Христос существовал. Если вы встретите в альтернативном мире проповедника из Назарета, не рассказывайте ему о том, что его распнут: наверняка он не тот, за кого его принимают.

Это было последние слова, которые Кадури услышал в этом мире перед тем, как оператор нажал на клавишу пуска. Наверняка только поэтому он их запомнил.

Обычно посетители Штейнберговского института не дают себе труда задуматься над одной тонкостью. Как известно, никаких альтернативных миров не было бы, если бы не существовало процесса принятия решения. Камень не создает альтернативных вселенных, поскольку не от него зависит — упасть с обрыва или пролежать без движения еще столетие. Иное дело — червяк, не говоря уж о венце творения. Каждую секунду приходится решать: поползти налево или направо. Перелезть через ветку или обогнуть. И каждый раз, когда червяк принимает решение, возникает альтернативный мир, отличающийся только тем, что в нем червяк принял не данное решение, а противоположное. С человеком — то же самое. Если он решил перейти улицу на красный свет и попал под машину, то, ясное дело, существует и такой мир, в котором он-таки подождал зеленого светофора и остался жив.

Это известно всем, и множество людей являются ежедневно в институт Штейнберга, чтобы поглядеть, какой могла стать их жизнь после того, как они приняли (или не приняли) некое решение. Да, это известно, но кто задумывается над тем, что в альтернативном мире, с свою очередь, создаются альтернативы, принимаются взаимоисключающие решения — и так до бесконечности. Понятие бесконечности для среднего посетителя — абстракция. Но Кадури, всегда имевший дело с высшими материями, мог бы и задуматься о множественности альтернатив…

Да что говорить! Он отправился, имея одно желание — повидать Второй храм, не уничтоженный римлянами. А в мыслях при этом застряли у него слова, сказанные господином Рувинским.

Вот и все — этого оказалось достаточно.

В операторской в тот день дежурил Алекс Раскин — человек достаточно опытный. Пробежавшись по генетической карте Ицхака Кадури, Рискин действительно отыскал Коэна, который возжигал жертвенные огни во Втором храме в тридцатых годах нашей эры. После чего оператор передал управление альтернативами на автомат, поскольку ему было решительно все равно, в какой из бесчисленных вероятностных миров отправить ученика ешивы.

Когда ранней весной 3786 года от Сотворения мира проповедник по имени Иисус Назаретянин прибыл в Иерусалим через Львиные ворота, предок Ицхака Кадури, покупавший на Виа Долороса золотое кольцо, сделал две вещи: он послушал проповедь и побежал в Храм жаловаться. В альтернативном мире, куда только и мог попасть Кадури, предок его, естественно, слушать проповедь заезжего глупца не пожелал.

Означенный предок был возмущен до глубины души, преданной Творцу. А тут еще добавилось собственное возмущение Ицхака Кадури, взлелеянное двумя тысячелетиями ненависти к самозванцу, из-за которого еврейскому народу были причинены многочисленные страдания. Возмущение, возведенное во вторую степень, оказалось так велико, что предок господина Кадури поднял камень и бросил его в проповедника со словами:

— Уходи, собака!

А Ицхак Кадури, который в это время находился в теле своего предка, еще и добавил.

Этого делать нельзя было ни в коем случае.

Пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат возлежал в тени смоковницы и глядел на вазу с фруктами, которая закрывала ему вид на Масличную гору. Можно было позвать Неврона и приказать, чтобы он переставил вазу. Но для этого прокуратор должен был приподняться и нашарить позади себя серебряный колокольчик. Неохота. Жара. В этой Иудее всегда жара. Особенно когда нужно кого-то судить. Как сегодня.

Когда ввели изможденного бородатого еврея в дранном хитоне и с кровоподтеками на лице, Понтий Пилат, морщась, заставил себя сесть и облокотился о низкий заборчик бассейна. Теперь ваза не заслоняла вида, но мешал этот еврей, решивший почему-то, что нет лучшего занятия, чем проповедовать в Иерусалиме. Правильно его побили.

— Имя, — лениво сказал прокуратор.

— Иешуа, — смиренно отозвался еврей и поморщился: он с трудом стоял на ногах.

— Философ?

— Я говорю с людьми. Разве это преступление?

— Нет, — равнодушно сказал прокуратор.

— Тогда зачем же меня схватили твои стражники?

— Ты дерзок, — сказал Пилат, с трудом сдерживая зевоту. — Они всего лишь спасли тебя от побития камнями. И теперь мне нужно решить, позволить ли людям продолжить это богоугодное занятие.

— Нужно, — внушительно сказал Иешуа, — возлюбить ближнего, как самого себя.

— О да! — хмыкнул Пилат. — Вы, евреи, любите парадоксы. Могу ли я любить тебя, как себя? Если я сделаю эту глупость, мне придется посадить тебя рядом с собой, и поить тебя моим любимым вином, и положить с тобой спать мою любимую наложницу, и поделиться с тобой властью. И не только с тобой, но со всеми, потому что чем ты лучше прочих? И что тогда настанет? Хаос. Совершенно очевидно, что нельзя любить никого с той же силой, что себя. Ты глуп.