Дочь Роксоланы - Эмине Хелваджи

– И ничего не смутьян. – Тарас хоть и скорее только для виду, но все-таки обиделся. – Я ж сказал – только гадов рубать буду, значит, за дело, а не просто так. Где же тут смута? Разве ж она такая?

– Не сердись, – весело хихикнула Михримах и, откинувшись на своем сиденье назад, обменялась взглядом с сестрой. – Ну правда же, да? Прямой да упертый – как есть Тарасий!

– А что ж за загадки вы нам обещали? – спросил Ежи у младшей.

Та сразу подобралась на своей жердочке, пряча хитринку в глазах.

– Есть у нас для вас подарки, каждому по одному, да не просто так – со значением! Сейчас достану, и посмотрим, чему вы от нас научились. Если потянешься к своему, то его и получишь, а уж если на чужое глаз положишь, выходит, обманулся, и ни подарка тебе, ни доброго слова! Вот!

– Ух, сурово, – хмыкнул Тарас. – А ну-ка выкладывайте, что принесли. Уж Тарасий-то не ошибется!

Девушки переглянулись, и младшая просунула между прутьев решетки что-то продолговатое, плотно завернутое в тряпицу.

– Кому? – со значением спросила она.

Ежи не пошевелился. Казак мгновение помедлил – и протянул руку.

– Открывай, открывай! – зашептали сестры.

Тарас усмехнулся и развязал узелок. Затем снял обмотку – и чуть было не выронил подарок из рук.

Это был бебут, чуть изогнутый кинжал в костяных ножнах, длиной без малого в локоть. Клинок (казак, разумеется, первым делом обнажил его) – обоюдоострый, струйчатого булата. А рукоять, с серебряной оковкой и медового цвета прорезными накладками по бокам, будто бы горела изнутри своим собственным солнцем.

– Красота, – выдохнул казак, рассматривая оружие, так и этак примеряя прямым и обратным хватом, перебрасывая из руки в руку. – Сила!

– Вот, это тоже тебе. – Михримах подтолкнула ему по полу другой сверток, гораздо меньший. Но Тарас сейчас не обратил на него внимания.

Близняшки снова переглянулись.

– «Дать мужчине клинок…» – начала старшая, судя по тону, цитируя какое-то известное изречение.

– «…Все равно что дать женщине зеркало», – продолжила младшая.

– Почему? – полюбопытствовал Ежи, сам едва удерживаясь от того, чтобы не скосить глаза на бебут.

– Они ни на что больше не смотрят, – объяснила младшая, – даже на дарителя.

– Ну, вот я же смотрю на тебя…

– Так я тебе пока ничего не дарила. А сейчас подарю. На вот, держи.

Девушка протянула ему два свертка разом. В одном, Ежи это сразу понял, тоже был кинжал, чуть меньший размером и иной формы. Чудовищным усилием воли шляхтич заставил себя не разворачивать его сразу (иначе, несомненно, сбылась бы процитированная сестрами поговорка) – и первым делом потянулся к другой тряпице.

Там действительно было не оружие, а украшение: голубоватый топаз в оправе столь изящной, что в мужских руках она смотрелась совсем хрупкой. Ежи взял его бережно, как только что вылупившегося птенца, пропустил сквозь пальцы струящийся золотым блеском металлический шелк цепочки, огладил полупрозрачные грани камня.

– Да уж, девчушки, царские подарки вы нам сегодня сделали, – сказал он неожиданно охрипшим голосом и, посмотрев на Тараса, спросил: – Ну как, разгадали мы вашу загадку?

Сестры зачарованно кивнули, не сводя с них глаз.

4. У подножия Смерти

Вокруг все грохотало и пело. Даже через стены дворца это было слышно, хотя, впрочем, изнутри тоже доносилось.

Взмывали в сумеречное небо огни. И выше них, выше неба многоголосо взвивался ликующий крик.

Дворец Пушечных Врат не следует городской моде: он сам себе город. И законодатель мод, в том числе и на праздники.

Это ведь в честь одной из обитательниц дворца праздник. Орысина бабушка (или надо сказать – валиде Айше Хафса, мать султана, величайшая из женщин вселенной?) тогда жила не здесь, а в Манисе, под сенью прадедушкиного (или как сказать?) дворца. Давно-предавно, двадцать лет назад. Она тяжко захворала, а потом выздоровела – и вот это ее излечение теперь празднуют!

Так празднуют, что ночь превращается в день. А потом всю середину зимы (срок в девять месяцев лишь приблизителен) приходят в мир «дети сладости». Или «дети конфет и фейерверка» – тут уж кто как говорит.

Взвешен сейчас день, взвешена ночь, и сочтены они равными, как еще раз будет только осенью, на обратном круге годового обода. Время праздновать. Время ликовать по поводу чудесного исцеления валиде Айше.

И плывет над городом и над дворцом запах селитряного пламени, переслоенный ароматами имбиря, аниса, кардамона, кориандра, цикламена, корицы, гвоздики, перца всех сортов, лимонной цедры – и еще многого, из чего состоит маджуну.

К счастью, здесь, окрест Башни Лучников, как бы дальний пригород дворца, его захолустье, бедный, полузаброшенный район. Особенно по наступлении сумерек. Нет здесь празднующих.

И вообще никого нет, кроме тоненькой фигурки, склонившейся у подножия башни, темной, как смерть.

Девушка, паренек ли, поди разгляди сквозь полумрак. И чем она, фигурка эта, занята, тоже не разберешь.

А рядом с ней – еще одна тень. Четвероногая, беззвучная, а когда хочет – почти невидимая. Неуследимая в атаке. Из тех, чьи родичи, даже меньшие, ходят по всем мирам, с мурлыканьем трутся о ноги владык Жизни и Смерти и ни перед кем не держат отчета.

Странно, разумеется, особенно при взгляде со стороны: в такой вечер праздновать надо, а не шастать по безлюдным задворкам дворца, да еще в сопровождении хищного зверя. Но вот как раз потому, что вокруг бушует праздник, и некому на это глядеть со стороны.

…Тот, кто не желает своей дочери зла, снова пришел к ней прошлой ночью – и повел за собой. Брел сквозь мрак, не оглядываясь, уверенный, что девушка следует за ним. Что-то хотел подсказать – очень важное и срочное. Но заговорить не мог. Не всегда, как видно, ему это дано.

И лицо его было скрыто.

Должно быть, так положено в султанате Смерти. Трудно живым судить о его законах и обычаях, даже если улемы-веротолкователи говорят о них с полной уверенностью. Словно вот прямо сейчас явились они оттуда, где возлежали под пологом алмазных шатров на подушках из яхонта в объятиях прекрасных гурий – чернооких, большеглазых, подобных жемчугу хранимому, пили дозволенное там непьянящее вино и вкушали приготовленные там же, в небесных садах, сладости, о которых известно лишь, что они подобны маджуну, но на вкус во сто крат слаще. Или, наоборот, только что испытали на своей плоти, как жжет огонь Геенны из стручков дерева Заккум.

А вернее всего, надо думать, такое описание этого султаната: «…Там уготовано то, что не видел еще ни один глаз, и не слышало ни одно ухо, и не чуяло ни одно сердце, и не сможет описать ни один язык».