Колосья под серпом твоим - Владимир Короткевич

Вода спадала понемногу, и по всему было видно, что Днепр войдет в русло лишь в начале сентября. На стволах деревьев, что освободились от воды, был тонкий пушок кореньев, – так долго стоял паводок. На пригорках коричневая корка тины лежала, словно войлок, и ноги человека ломали ее, оставляя дырки, в которых была видна чахлая, желтовато-зеленая, как в погребе, трава. Было ясно – сенокос на низинах пропал.

Кастусь с Алесем, держа в руках бредень, шли лугом. И бредень, развернутая двойная рама, обтянутая мережей, напоминал огромного прозрачного мотылька.

Шли по колено в воде. Приходилось грудью прокладывать себе дорогу в траве. Малиновый кипрей щекотал разгоряченное лицо, вьюнок цеплялся за ноги. Все вокруг краснело, белело, желтело.

Казалось, зацвело безграничное неглубокое море. Потому что травы стояли в воде, присыпанные разноцветной цветочной пыльцой.

Остановились на краю яруги – длинной, неглубокой котловины. Цветы словно застыли на ее берегах, открывая зеркальца чистой, блестящей воды.

Кастусь одним глазом глянул в мешок, подвязанный веревкой к шее. В нем переливались тускло-золотые лини, холодные густерки и голубовато-зеленые небольшие щучки.

– А неплохо мы ухватили, – сказал Кастусь.

– Это еще мало. – Алесь был красный и немного вспотевший. – Вода высокая мешает. Обычно по старицам раза за четыре столько натрясешь, а тут полдня ходим.

– Все равно интересно. Даже лучше, что много ходим.

– Ничего, – сказал Алесь, – сейчас дойдем до городища – отдохнем на сухом. А то тут и сесть негде.

– Как это негде? – удивился Кастусь.

И сел по самую грудь в воду. Сидел и смеялся. Торба с рыбой всплыла и начала шевелиться, ожила.

– Удобно, – сказал Кастусь. – Словно в теплой ванне сидишь. Только чтоб рак за какое место не ухватил.

– Здесь их нет, – успокоил Алесь. – Они под корягами да под берегом. И потом – мало стало раков. Года три назад мор какой-то на них напал. Берега кипели вороньем.

– Это они, наверно, с горя подохли. Нашелся на них какой-то свой Алексашка, – показал Кастусь белые красивые зубы.

– А что тебе этот Алексашка?

– А черт его знает. Обещает много. А у самого если и есть что хорошее, так это шевелюра и баки, да еще усы. Как пики. Но это уже скорее от парикмахера зависит.

И добавил:

– Подбородок у него безвольный. А безвольные люди – ох как часто они бывают упрямы и злобны! Из-за каждого своего каприза могут соседу шею свернуть. Как будто стараются доказать, что и у них твердость есть.

Кастусь болтнул ногами в воде.

– Справедливости, видимо, и теперь не будет. У нас вообще справедливость эту своеобразно понимают. Черной памяти Семашко [93]сам унию оставил и силой начал паству в православие загонять. Тут уж все, что хочешь, бывает – и страшное, и смешное. Смех у нас, как известно, тоже не дай бог! В петлю хочется лезть от такого. То режут людям бороды, а с тех, кто того не желает, мыт за бороду берут. А тут заставили бывших униатских попов бороды отращивать да одежду менять. Все зобородели, как козлы. И тут Семашке донос: поп такой-то бороды не хочет отпускать, а значит, и продолжает пребывать в гнусной ереси. Мечтает об автокефалии белорусской церкви, спит и видит, чтоб государь ухайдакался… Попа туда, попа сюда, попа на допрос… "Что, быдло, злонамеренные идеи в черном сердце питаешь?! Автокефалии захотел?! А в монастырь, на хлеб и воду?!" И, главное, он, холера, ни в чем не признается. Несколько месяцев таскали. Чуть в самом деле за решетку не попал. Уже и предписание было. И только потом выяснилось, что борода у попа от природы не растет.

Они широко развернули бредень и подставили его под куст, залитый водой. Алесь спиной, чтоб глаза не повредить, полез в кусты и начал бултыхать в них ногами. В следующий миг Кастусь дернул за веревочку, и крылья сомкнулись. Загорский подскочил к другу и помог ему поднять бредень над водой. В нем лежала, замерев от страха, довольно большая щука, а рядом с ней дрожали три тускло-золотых линя.

Ставя то и дело бредень, они медленно подвигались к городищу.

– И почему это, брат, так? Обычная рыба долго, мужественно, я сказал бы, держится, а щука, большая, сильная, хищная, как вытащишь из воды, так и млеет? – спросил Кастусь.

– Я думаю, что обычная рыба – она труженик. Живет себе, борется, "насущный" свой тяжело зарабатывает. А эта – хапуга, аспид хищный. Злой человек не бывает мужественным. Так и тут. На расплату, как и у всех таких, кишка тонка.

Кастусь вырвал из воды бредень, и в струях льющегося серебра они увидели еще одну неподвижную щуку и захохотали…

…Когда они уселись у подножья огромного городища и разложили сушить одежду, Кастусь, глядя расширившимися глазами на море цветов в воде, сказал:

– Ну и земля! Бог ты мой, какая земля! Так хотя б за красоту свою неужели она капельки счастья не заслужила? Тянут и тянут, душат и душат.

– Это правда, – сказал Алесь.

Калиновский лег на живот и смотрел теперь на гигантскую усеченную пирамиду городища, на следы рвов, на утоптанные временем склоны, на которых шумела трава, на одинокий дубок, что каким-то чудом примостился на краешке верхней площадки, добывая корнями бедный прокорм из твердой, как камень, земли.

– Держимся, как вон тот дубок, – сказал Кастусь, – на руинах.

– Слушай, почему ты последние две недели грустный? – спросил Алесь.

– Ты не думай, брат, – после паузы произнес Калиновский, – мне хорошо у вас, хотя и непривычно смотреть, как танцуют вокруг тебя и Логвин, и Кирдун с женой, и Карп с Анежкой, и Кондратий, и другие.

– Ну и что?

– Скажи, тебе никогда не было плохо от мысли, что на тебя трудятся многие тысячи людей? Если поселить в одно место, получился б огромный город. А вас шесть человек…

– Мне здесь пока ничего не принадлежит… А домашние – люди традиции, хотя и понимают необходимость перемен, – сдержанно сказал Алесь. – На собрании, кажется, четыре года назад, подали голоса за отмену крепостного права. За отмену!

– Ну, а ты сам как думаешь?

– Когда буду хозяином, наши люди получат свободу. Даю слово. Знаю, может, мне за это и хребетину переломят. Однако иначе нельзя.

Над головами юношей летели на городище, словно штурмуя его, солнечные, ослепительно белые облака.

…Ночью, когда Алесь и Кастусь уже лежали в своих кроватях, к ним зашел старый Вежа. Сел на краешек Кастусевой кровати, внимательно глядя на гостя.

– Ну как тебе здесь?

– Мне здесь хорошо.

– Слушай, Кастусь, могу тебе предложить кое-что.

– Да.

– Оставайся до университета у меня. Вместе с Алесем в будущем году поедете. А до того времени будешь учить детей в моей сельской школе. И подзаработаешь за год на два года, чтоб по урокам не бегать… А?

Кастусь отрицательно покачал головой:

– Нет. Я понимаю вас, пан Вежа. И я вам благодарен. Но здесь дело сложное. Мне надо потом тянуть братьев. И к тому же…

Он замялся:

– И к тому же мне надо быстрее выучиться. Я не имею права рисковать еще одним годом.

– Я знаю, ты никогда не возьмешь от меня денег.

– Никогда, – сказал Кастусь.

– Ну и дурак. Подработал бы. А то будешь сидеть на чае и хлебе.

Мускулы на щеках Кастуся напряглись.

– Чай и хлеб, – сказал он. – Вода и хлеб. Кровь и хлеб.

– Ну, этой дорогой мало кому дано идти.

Кастусь упрямо замотал головой.

– А если дано, так нельзя сворачивать. Народ наш без земли, без хлеба, без языка… И потому стоит жить и сталкиваться с врагом. Быстрее.

– Что ж, – сказал Вежа, – пожалуй ты прав…

Вежа ушел.

Юноши лежали молча и слушали свежий шорох листвы за окном. Спать не хотелось. Было самое хорошее время для беседы.

– Кастусь, что ты такими глазами сегодня на Галинку Кахнову смотрел?

– Красивая, – после паузы ответил Калиновский.

– Влюбился, горемычный?!

Кастусь помолчал, вздохнул.

– Нет. Я-то влюбчив. Даже очень влюбчив. Но я, видимо, не имею права. Жизнь не принадлежит мне.

– Как это не принадлежит?

– А так. Обычно у людей так: на первом месте – я, на втором – семья, родной дом, на третьем – родной город, на четвертом – родная земля, родное человечество. И каждый любит сам себя, почти все – семью, большинство – родной город, часть – родину. И лишь единицы любят человечество. По-настоящему, а не на словах…

Он сел и обхватил мускулистыми руками колени.

– Мы даже до любви к родине в большинстве не доросли. И потому здесь нужнее всего люди, которые прошли все ступени. Бывают такие, богатые любовью и ненавистью. Они любят человечество сильнее родины, родину – сильнее родного дома, а все это вместе – сильнее самих себя. Они, понимаешь, свободно расстаются с домом, свободно отдают жизнь, и все для родины, для человечества.

– И ты хочешь быть таким?