Ричард Львиное Сердце: Поющий король - Александр Сегень

В зале, где проходило собрание, наступила гробовая тишина. На лицах у всех присутствующих застыло каменное недоумение, постепенно начинающее сменяться восторгом. Первым вскочил гофмейстер немецкого ордена Зигенбранд. И он не воскликнул, он закричал во все горло:

— Nu helfe uns diu Gottes Kraft![109]

Затем он начал было по-медвежьи петь «In Gottes Namen vare wir»[110], но ему не дали, ибо его тевтонский рев потонул в общем крике — все вскочили со своих мест и кричали:

— Deus volt![111]

— Гроб Господень, веди нас!

— Не нам, не нам, но имени Твоему!

— Слава Ричарду! Да здравствует Львиное Сердце!

— С нами Бог! С нами Иоанн Креститель!

— Пресвятая Дева! Дай нам щит!

— Так хочет Господь! Так хочет Господь! Deus volt!

— Go hence but see the conqu’ring hero comes![112]

— Да здравствует наш Ришар! Король милостью Божьей!

— Вперед! На Иерусалим!

— Daz Heilige Grap helfe uns![113]

— Так хочет Господь!

На этом всеобщем восторге, собственно, и закончился тот краткий военный совет. Ричард воодушевленно спел «Нас всех принес сюда», и участники военного совета дружно ему подпевали: «Лон-лон-ля!» Радость у всех была такая, будто они уже взяли только что Иерусалим-сюр-терр, а теперь собираются идти завоевывать Индию.

В тот же день лагерь крестоносцев в Яффе пришел в движение. Выступление было назначено даже не на завтра, а на сегодня, дабы еще более усилить стремительность львиного прыжка. Красные аравийские верблюды, подаренные Саладином и еще сегодня утром вызывавшие всеобщее возмущение, теперь горделиво вышагивали впереди всего воинства, и Ричард восседал на одном из них, самом огромном, и это зрелище веселило и умиляло — рыжий король на рыжем верблюде. И вместо обычных трех слогов «Deus volt» другие три чеканные слога: «Vive le roi!»[114] — катились громом по горячему потоку Христова воинства. Головы перегринаторов пылали от возбуждения столь сильно, что, пожалуй, если бы не мелкий холодный дождичек, волосы бы на тех головах вспыхивали.

Около Лидды Ричард все же слез с верблюда и пересел на своего разобиженного Фовеля, который даже легонько куснул его за колено, настолько был оскорблен. Теперь король Иерусалимский Гюи де Лузиньян мог ехать рядом с королем Англии и разговаривать с ним.

— Бедняжка Беранжера! — сказал он. — Ты был в таком восторге, что толком и не попрощался с нею. Я видел, как она рыдала.

— Ничего, эн Гюи, я подарю ей Иерусалим-сюр-терр, и она утешится.

— Чурбанное сердце! Почему ты не взял ее с собой?

— Холодно, дождик. Простудится.

— А как ты думаешь, эн Ришар, кого из нас они имеют в виду, когда кричат: «Да здравствует король!»?

— Разумеется, тебя, эн Гюи.

— А что ты улыбаешься, Львиная ты Кишка! Конечно, меня! Ведь идем-то мы на Иерусалим, а кто король Иерусалимский? Покамест я. Не ты же.

— Нет, мне достаточно титулов. Да и негоже носить корону там, где ее носил сам Царь Небесный.

— А мне, стало быть, гоже. Нет, ты после этого даже не кишка. Ты Львиный Прыщ, вот ты кто!

— Хорошо, эн Гюи, хорошо! Только не дуйся на меня, умоляю.

— Охота была на тебя дуться! Ты молодец, эн Ришар! Хорошо придумал с этим броском. Я страшно рад, что ты есть на белом свете!

— Ну, слава Богу!

Когда они миновали Рамлу, начался нешуточный дождь, и решено было становиться лагерем до завтра здесь, у подножия гор Иудеи. Указав Гюи на дорогу, ведущую вверх, к Эммаусу, Ричард сказал:

— Помнишь, как мы хотели быть Лукой и Клеопой?

— Да, забавное было приключение, — усмехнулся Лузиньян. — Жаль только, что это не тот Эммаус.

— Но-но! Что значит «не тот»?!

— Как? Ты ничего не знаешь, эн Ришар?

— Чего я не знаю?

— Да ведь это и впрямь не тот Эммаус. Тот, в котором Лука и Клеопа встретились с воскресшим Спасителем, находится прямо рядом с Иерусалимом [115]. Их два, Эммауса. Так вот, этот — не тот, говорю тебе.

— Правда? — рассмеялся стоящий рядом летописец Амбруаз. — То-то я недоумевал, как могли Лука и Клеопа в тот же день пешком возвратиться в Иерусалим. Я объяснял это божественной силой, вселившейся в них после встречи с Воскресшим. А оказывается, все гораздо проще.

Ричарду же было не до смеха. И он чуть было не выхватил меч, когда Гюи шепнул ему, подливая масла в огонь:

— При всем твоем блеске, эн Ришар, ты полный недоумок!

Потрогав рукоять Шарлеманя, король Англии все же не решился убивать короля Иерусалима и вместо этого предложил ему выпить вина за всех недоумков, многие из которых бывают гораздо счастливее всезнаек.

— Ну что ж, — засмеялся Гюи, — выпьем много, коль не удалось увидеть в Эммаусе Бога.

— Хорошо, что тебя не слышит епископ Бове.

— Только его тут не хватало. Нет уж, пусть сидит себе в Тире под боком у Конрада. Хорошо бы еще этого увальня Зигенбранда возвратить в Сен-Жан-д’Акр. Что он сюда приперся? У него тут и немцев-то не наберется двух сотен.

— Нет, Зигенбранд славный малый, — возразил Ричард, вспоминая, как гофмейстер сегодня утром первым откликнулся на призыв.

Следующий день принес огромное разочарование. С самого утра шел обильный снег с дождем, к полудню снег кончился, но дождь стал проливным, и ни о каком выступлении из лагеря в Рамле не могло быть и речи. Прыжок из стремительного превращался в замедленный.

Ричард ходил по лагерю, присаживался выпить вина с крестоносцами, утешавшими его:

— Ничего, ваше величество! Не может же эта гадость литься вечно. Завтра все кончится, и мы продолжим путь.

Но Ричард не мог утешиться. Замысел срывался. Сколько он старался, любезничая с Аладилем и Мафаиддином, скольких душевных сил стоило ему совершить это коварство — войти к ним в дружбу, наобещать с три короба, а потом пойти на Иерусалим… И вот все оказывалось тщетным. А ведь Ричард мечтал уже послезавтра оказаться под стенами Святого Града!

Несмотря на то что дождь не прекратился и на следующий день, решено было покидать лагерь в Рамле, но не возвращаться в Яффу, а двигаться дальше по вади Ас-Сарар, превратившемуся в болото. Это решение на некоторое время все же вновь подняло дух крестоносцев. Снова трубы заиграли «Нас всех принесло сюда», снова прокатились возгласы: «Да здравствует король!», «Так хочет Господь!», «Гроб Господень, веди нас!», и отсыревшее Христово воинство медленно поползло по раскисшей склизи узкой долины. Король Гюи успел уже сильно простудиться, и, проехав не более одного лье, он принял решение вернуться в теплую Яффу.

— Что передать Беранжере? — спросил он Ричарда.

— Что я ее люблю, но буду идти к Иерусалиму, даже если на меня обрушатся с гор Иудейских все ветхозаветные пророки и все мусульманские малаики [116].

Еще два дня войска, ведомые Ричардом, пытались продвинуться на восток по вади Ас-Сарар, но грязная топь сделалась совсем непролазной. Наконец Ричард, сам уже простуженный насквозь, злой и отчаявшийся, признал — по вади продвигаться далее невозможно, надо возвратиться в Рамлу и либо идти назад в Яффу, либо подниматься в горы и через Эммаус и Бетнубу еще раз попробовать прорваться к Иерусалиму. Когда пришли в Рамлу, там было выбрано второе. Встретив в Рамле Рождество, немного отогрелись, отчистились от грязи и в первых числах января нового, 6700 года от сотворения мира[117] полезли наверх, в горы.

Погода не улучшилась ни насколько — мокрый снег сменялся ледяным дождем, а в горах еще добавился пронизывающий северный ветер. Большинство крестоносцев страдало от простуды и чирьев, но куда больше — от постепенно овладевающего сердцами уныния. Запал еще оставался, и трубы играли, и нередко слышалось бодрящееся пение, и еще часто кто-нибудь выкрикивал: «Гроб Господень! Спаси нас! Гроб Господень! Защити нас!» И все подхватывались кричать, более для согрева, нежели от воодушевления: «Гроб Господень! Помоги нам! Не нам, не нам, но имени Твоему!»

Сам Ричард лишь старался делать вид, что по-прежнему полон уверенности в успехе начатого броска, который оказался вовсе никаким не броском, а долгим и мучительным ползком. В душе у короля Англии воцарилось то мрачное и черное равнодушие, которое он испытал незадолго до взятия Акры в лагере на Казал-Эмбере и которое он про себя именовал «ублиеткой». Он, как и все, страдал невыносимым насморком, его изматывал кашель, и на шее выскочили чирьи. Для полного несчастья не хватало только его болезни, его львиной ржавчины, леонтаксии. Но, как ни странно, прыщи не появлялись. Одно это способно было еще радовать, но Ричард думал: «Да черт с ним, пусть и леонтаксия, если все рушится и разваливается».

В Эммаусе, том самом Лжеэммаусе, в коем король Англии мечтал встретиться с Воскресшим, не оказалось ни единого вооруженного сарацина. Это пуще прежнего разозлило Ричарда, мечтавшего взять селение с боем и хоть немного погреть душу радостью сражения. Он разместился в том доме, где дервиш-сеид, назвавшийся Исой, явил ему чудо с голубкой. Здесь Ричард крепко напился, выпил очень много, но опять не увидел Бога, а только пуще прежнего рассвирепел на печальную судьбу своего львиного броска и приказал привести ему двух сарацинок покрасивее. Удалось отловить только одну, да и то не шибко привлекательную. Пьяный, с трудом понимающий, что происходит, Ричард сам разорвал на ней одежды и изнасиловал. Поначалу она пыталась сопротивляться и даже поцарапала королю Англии плечи и спину, но, когда он проснулся среди ночи, она нежно гладила его трепетной рукой и целовала влажным ртом, и Ричард ответил на ее призывные ласки. Когда же под утро настало окончательное пробуждение и протрезвление, ему стало до того стыдно, гадко и отвратительно, что он страшно зарычал, готовый разорвать ни в чем не виноватую сарацинку в клочья: