Поцелуй сатаны - Вильям Козлов

Строков говорил логично, убедительно, чувствовалось, что все это его глубоко волнует. Лапин все ждал, когда он перейдет к личным неурядицам, это как-то было бы привычнее слышать, но писатель пока и словом не обмолвился про свои дела. Ну, а что он мог ответить ему? Наверное, прав, даже безусловно прав, но никто ему, Лапину, не дал права решать подобные вопросы. Вон Москва не может их решить, а что сделает он, секретарь райкома? Да, пожалуй, и секретарь обкома ничего не изменит… Съезд народных депутатов выявил в стране столько всяких недостатков в народном хозяйстве, и в строительстве, и в промышленности, транспорте, особенно в экологии, что не знаешь, за что в первую очередь и браться. Да и есть ли в нашем народном хозяйстве хотя бы одна отрасль, где все обстоит благополучно? Куда ни кинь, везде клин. Что он, Лапин, может сделать? Вот если бы Сергей Иванович попросил для себя лично помощи, он, Лапин, мог бы еще позвонить директору издательства и попросить разобраться… Конечно, директор может «разобраться» и не в пользу Строкова, но хоть что-то сдвинется с места. Еще по инерции многие руководители самых различных организаций считаются с мнением райкома и обкома, но и это самое мнение ой как осторожно нужно высказывать, чтобы тебя тут же не обвинили в командно-бюрократическом методе руководства… В этом стало модно партийных руководителей обвинять! Знал бы Строков, как сейчас трудно работать в райкоме, обкоме, да, наверное, и в ЦК. Старые методы руководства публично осуждаются в печати, на митингах, а новых, разумных никто еще не предложил…

— Наверное, не нужно было мне к вам приходить, — проницательно заметил писатель. — Но я — член партии, тридцать пять лет состою в ней. Знаю, что трудно сейчас вам, партийным работникам, ой как трудно! Многие уже не верят, что партия выберется из этого кризиса… Боюсь, что невмешательство партии в идеологию не приведет ни к чему хорошему. Хаос и анархия! Крушение идеалов, разгул нигилизма у молодежи, безхозяйственность, националистические настроения, опорочивание русского народа и его денационализация — все это не приведет страну к добру. Неужели нет у вас умных голов, чтобы что-то изменить и в первую очередь вернуть веру людей в целесообразность вашего существования. Пока-то вы еще есть руководящая партия. Проснитесь, дорогие товарищи, оглянитесь вокруг! Оттого, что вы умыли руки и закрыли на все глаза, ваш утраченный авторитет не восстановится. А то ведь можно подумать, что вы снова, как в далекие предреволюционные годы, ушли в глубокое подполье.

— Я и сам многого не понимаю, — вырвалось у Лапина. — Будет отменена шестая статья Конституции о руководящей роли партии в стране, будет многопартийность, но новое цепляется за старое. Устарелые догмы, по-видимому, мертвой хваткой держат партию, не дают ей ходу.

— Да-а, нет у нас теоретиков, философов, — согласился Строков, — А может, стоит честно и открыто признаться, что зашли в тупик? Не туда пошли еще в семнадцатом?

— Сергей Иванович, а как ваши творческие планы? — перевел разговор на другое Лапин. Слова Строкова падали на него, как кирпичи. И ведь возразить было нечего.

Строков нехотя рассказал, что его новый роман о перестройке, о литературной мафии ни одно издательство не желает публиковать. Откровенно говорят, что не допустят сор из избы выносить! А Союз писателей СССР давно уже сам превратился в помойку.

— Отдайте в идеологический отдел обкома почитать, — предложил Михаил Федорович.

— Вы же ни во что не вмешиваетесь! — усмехнулся Сергей Иванович, — Зачем же вас отвлекать от… дела. Хочу издать его в кооперативном издательстве «Нева». Но разве это тираж для книги — пять-десять тысяч экземпляров?

— Есть такое издательство в Ленинграде? — вырвалось у Лапина.

Строков посмотрел на него, улыбнулся и ничего не ответил. Наверное, подумал, что такие-то вещи секретарь райкома должен бы знать… Но Михаил Федорович ни от кого не слышал про издательский кооператив «Нева». Позже он выяснил, что такой действительно существует, но не в его районе, а где-то в Купчино.

Сергей Иванович поднялся со стула, прошелся по кабинету, выглянул в окно. На широком белом подоконнике лежали желтые солнечные полосы. Сухощавый, с впалыми чисто выбритыми щеками, писатель производил впечатление уверенного в себе человека, однако в некоторой сутулости широких плеч угадывались усталость и разочарование…

Это тоже новое, что посетитель первым поднимается со стула, обычно он, Лапин, давал понять, что аудиенция закончена. Строков ему понравился, чувствуется, что это искренний человек, надо будет дома в прихожей посмотреть на полках, наверняка, есть его непрочитанные книги… Дело в том, что последние годы о Строкове почти не писали в литературных изданиях и ленинградских газетах и журналах. А читать необходимо было тех, про кого в «Литературке» хвалебные рецензии пишут, кому премии дают… Тут нельзя было ударить перед вышестоящим начальством в грязь лицом, вдруг спросят, мол, как понравился последний роман того или иного прославленного прессой писателя?.. Честно говоря, Михаил Федорович и не пытался разобраться в идущей уже долгие годы литературной борьбе, слышал, что существует в Ленинграде мощная группа, которая все контролирует, но как-то не принято было говорить о ней. Больше того, обкомовское начальство предупреждало, чтобы на писательских собраниях не поднимать эти вопросы, не давать слово литераторам, которые могут усугубить эти писательские распри. Да и потом как-то всерьез не верилось, что в Ленинграде есть литературная мафия… Ведь совсем недавно это словечко было применимо лишь к капиталистическому миру… Как же так получилось, что они, партработники, проморгали возникновение этой самой мафии? Ведь были сигналы от писателей, были письма и на тех же самых писательских собраниях выступали некоторые литераторы и откровенно говорили о засилье групповщины, которая переросла в мафию… Знали в райкоме, горкоме, обкоме про нездоровую обстановку в ленинградском отделении Союза писателей, знали, но предпочитали молчать, не задевать групповщиков. Может, потому, что как раз групповщики-то и входили в руководящие органы писательской организации. От них поступала в партийные органы вся информация о жизни этой организации, а уж секретари правления не скупились опорочивать неугодных группе людей. У главарей были имя, авторитет, о них писали, их награждали, они участвовали в общественной работе — возглавляли разные благотворительные организации. Была у них поддержка и в Москве. И постепенно в обкоме создалось мнение, дескать, лучше не трогать эту склочную организацию, пусть себе варятся в своем собственном котле… Менялись партийные руководители, а отношение к писательской организации оставалось прежним. Все, кто были против групповщины, ею же объявлялись склочниками, сутягами, а то и просто ненормальными людьми.

— Альманах должен выйти, — прощаясь, сказал Строков, — Поверьте, там отобраны талантливые произведения. Не за себя прошу — за них, молодых русских писателей. Ведь если так и дальше пойдет, то скоро молодые литераторы отучатся по-русски писать. Ведь прославляются в печати книги, написанные не русским языком, а суррогатом национального языка. Безликим, серым языком, как бы переводом с западно-европейских языков. Даже появился термин «русскоязычная литература». А то, что эти книги не читаются, издателей мало тревожит… Да я вам об этом уже говорил.

Лапин записал в настольный блокнот название альманаха, сделал пометку позвонить в издательство — оно находилось в его районе и распрощался с писателем.

Строков ушел, а Михаил Федорович, остановившись у окна, по привычке стал смотреть на медленно текущую мимо здания райкома толпу. Сколько их, людей, людишек! И у каждого что-то свое на уме. А что именно, теперь не так-то просто разобраться… Падает авторитет правоохранительных органов, новым сотрудникам приходится расплачиваться за страшные преступления сталинско-бериевских убийц. Преступность возрастает, а приговоры все мягче… Увидел он и Строкова, влившегося в многоликую толпу. Лицо озабоченное, редкие светлые волосы челкой спускаются на высокий загорелый лоб. Остановившись на краю тротуара, он поднял руку, но такси проскакивали мимо. Ленинградцы жалуются, что таксисты вконец обнаглели и везут лишь туда, куда им выгодно, кооператоров, которые платят не торгуясь. Больше того, арендуют на весь день машину и та иногда часами стоит у какой-нибудь захудалой конторы, а счетчик тикает… Наконец возле писателя остановились «Жигули». Нагнувшись, Сергей Иванович переговорил с водителем и быстро залез внутрь. Машина, помигав сигналом поворота, влилась в поток.

Лапину искренне хотелось помочь Строкову, но как это сделать, не нарушая указаний начальства? А указание таково: не лезть в писательские дела, не давать им повод упрекать нас в командном методе… Прав Строков, скоро на партийных работников плевать будут… Что же такое не сработало в этой перестройке, что она вышла из-под контроля и обратилась против партии?..