Счастливый слон - Анна Бялко

– Да ну почему же, Елизавета Дмитриевна. Напротив, я с удовольствием. Живу я неподалеку, так что, если позволите, буду к вам заходить. А про Исаева вы подумайте. Мне кажется, там определенно есть некий потенциал.

Так у меня завязалось знакомство с ветераном искусства. Николай Михайлович сдержал слово и действительно впоследствии купил у меня несколько картин, но мой выигрыш от нашей встречи был несоизмеримо большим.

С помощью Николая Михайловича я разжилась не только знаниями, но, главное – полезными связями и контактами. Он представил и отрекомендовал меня своим знакомым из «бранжи», отчего приток картин в мою галерею заметно возрос.

Во вторую же нашу встречу – он зашел навестить меня в галерею на следующей неделе и удивился, что у меня не появилось новых работ. Тогда я и посетовала ему, что вот-де, будучи в деле совершенным новичком и вообще в Москве без году неделя, никого не знаю, связей нет, и где искать достойные работы, я не представляю.

– Ну, Елизавета Дмитриевна, голубушка, – улыбнулся Николай Михайлович. – Думаю, что тут я смогу вам немного помочь. Вот, запишите-ка телефончик.

Он вынул из кармана записную книжку в кожаном переплете и не спеша раскрыл на нужной странице.

– Пишите. Кацаруба Григорий Петрович. Позвоните ему, опишите вашу ситуацию, скажите, что я рекомендовал. Думаю, он что-нибудь для вас придумает.

– Кто же он такой? И фамилия такая странная...

– Он-то? – усмехнулся Николай Михайлович. – Фамилия, конечно. Украинская фамилия, да. Но человек ценнейший. Во-первых, он преподает живопись в художественном училище девятьсот пятого года. Ну и еще работает в Грабаревском Центре. Вообще начинал-то он как художник, но, знаете, это дело такое. Не знаю, пишет ли он сейчас сам, но что касается картин... Вы бы знали, голубушка, в какие запасники он имеет доступ...

– Ну, Николай Михайлович, я боюсь, запасники мне и не потянуть...

– А вы не бойтесь, душечка, с запасниками и без вас есть, кому разобраться. Вы просто ему позвоните, а там видно будет.

Григорий Петрович, которому я позвонила в тот же день, был весьма деловым человеком. Когда я, отрекомендовавшись, изложила суть своей проблемы, он хмыкнул, коротко сказал: «Понял», и назначил мне встречу на завтра же.

Встретились мы, как и полагается по-московски, в ресторане. Григорий Петрович оказался здоровенным мужчиной-богатырем. Разговаривал он гулким басом и за обедом заказал графин водки.

Сделав заказ, мы от обмена любезностями перешли прямо к делу. Уяснив, что я не гонюсь за громкими именами и стариной, огромных денег тратить не могу и вообще толком не знаю, чего мне надо, кроме картин, и побольше, он задумчиво хмыкнул, но уже через минуту лицо его просияло.

– Точно! Знаю я, что вам нужно. Останетесь довольны. У меня есть работы ученические, летние, я им на лето задание даю, вот они и рисуют. Пейзажи на пленере, натюрморты, стилизованный жанр. Штук триста у меня их лежит, если не больше. Возьмете все оптом, сделаю скидку.

– Но это... Это картины, или так... упражнения?

– Да нормальные картины, я ж говорю – летние работы. Они ж стараются, я оценки ставлю. Ну, может, не на холсте, больше фанера, оргалит, да вам-то что? Я дешево отдам, а там уж сами будете смотреть, что вам подходит. Что не понравится – выкинете, в конце концов.

– А студенты не будут возражать?

– Чего? – он расхохотался. – Да они счастливы будут, что их работы кому-то пришлись. Я им отстегну по полтиннику, всего и разговору. Так как – берете? Я вам дело говорю.

Меня, конечно, терзали смутные сомнения, но, поскольку других вариантов было не больно-то много, я согласилась. Мы сговорились на трех тысячах, и через три дня Григорий Петрович лично подогнал к галерее, по его меткому выражению, «машину дров».

Несколько дней мы с Машей безвылазно разбирали свалившееся на нас богатство. К моему удивлению и облегчению, картины действительно оказались в большинстве своем очень пристойными. В основном это были пейзажи, хотя попадались и натюрморты, и жанровые сценки. Но написано все было очень старательно, и техника, как сказала Маша, была приличной. Странным образом, некоторые из картин мне неуловимо что-то напоминали. Когда я сказала об этом Маше, она засмеялась.

– Так Лиза, конечно же. Это же подражания. Вот это, – она протянула руку к одной из картин. – Типичные малые голландцы. – Видите, все такое темное, нарочито тесное. Как будто электричества еще не изобрели. Тени – как от свечи. Вон то – это русская академическая школа, Х!Х век, реализм, а это под итальянцев написано. Романтический пейзаж. Естественно, что вы их узнаете.

– Простите, Маш, я не поняла, так это копии?

– Да нет же. Это ученические работы. Он им, наверное, давал задания – напишите в такой-то манере, или в такой-то. Стандартное упражнение. Я не думаю, что это можно считать плагиатом, и уж тем более – копией. Честная работа, только в определенном стиле.

– Надо же. Вот бы не подумала. Впрочем, почему бы и нет. А «свои» работы тут есть?

– Да конечно. Вон та и вон та, например. Видите – совсем другая манера, гораздо более современная. Все резче, смелее, и прописано не так тщательно. Мазки крупные, палетным ножом, а то и пальцами. Мне, если честно, классическая, академическая манера нравится больше.

– Мне, если честно, тоже. Давайте мы с вами и тех и тех поровну вывесим. У нас теперь выбор-то огромный, все, как у больших.

– Лиза, а что с ценами? Какие мы будем цены ставить?

– Ох, Маша, это всегда такой мучительный вопрос. Давайте поставим умеренные и поглядим, что выйдет. Или, лучше, прикинем для себя, на картинах ничего писать не будем, и посмотрим на интерес публики.

В знак признательности я пригласила Николая Михайловича в ресторан. Старик с удовольствием согласился, и мы провели исключительно приятный вечер за беседами об искусстве. Слушать его было страшно интересно – он был ходячей энциклопедией, при этом горячо любил в свое дело, а мое неподдельное любопытство еще больше подогревало его. За этим ужином последовал другой, потом еще один, а потом это стало почти доброй традицией.

Николай Михайлович, как и полагается настоящему коллекционеру, был одинок и действительно жил совсем недалеко от галереи. Так что, когда у меня намечался свободный вечер – это теперь бывало не каждый день, потому что работа требовала от меня активного участия в светской жизни а ведь еще был и Сашка, но раза два в неделю я все же оказывалась предоставлена сама себе – так вот, в такие дни я, закончив работу, просто звонила ему и мы шли куда-нибудь вместе поужинать, совмещая приятное с полезным. Однажды я даже удостоилась приглашения в гости, а это, когда имеешь дело с коллекционером, по-настоящему большая честь и высокое доверие. Коллекция, как и следовало ожидать, оказалась блестящей, причем настолько, что это было ясно даже такой идиотке, как я.

С его подачи я приобрела несколько «настоящих», как он выразился, картин, и он же посодействовал мне в выгодной перепродаже одной из них.

– Если вы хотите, деточка, заниматься делом серьезно, то к вам должны ходить серьезные люди, – учил он меня. – А серьезные люди никуда не ходят просто так, на это у них нет времени. Значит, вы должны их заинтересовать. Эти ваши студенческие работы, может, и хороши на первое время, но вы должны расти, думать, искать что-то новенькое. А это новенькое, как вы понимаете, должно на самом деле быть старым, причем не абы каким. А чтобы такое найти, надо потрудиться. И делать это надо с умом, с умом.

Так Николай Михайлович ввел меня в мир антиквариата. Он не только объяснил мне, что настоящие деньги в этой области делаются именно на старых картинах – это-то было, в общем, и так понятно, но и рассказал, какие именно картины в цене сейчас и какие, скорее всего, будут завтра. А правильное предвидение грядущего спроса – залог успеха любого бизнеса в сфере искусства.

Про сам бизнес он тоже мне многое рассказал. Как устроен этот мир изнутри, откуда берутся и куда уходят картины, что делают грамотные галеристы, дилеры, аукционные дома и частные коллекционеры, из чего складывается цена картины, как прослеживается ее история, которую настоящие профессионалы со стажем называют аттрибуцией, а те, кто в деле недавно – «провенанс», где проводятся экспертизы и многое другое. Только в результате этих бесед я начала осознавать, какое передо мной раскинулось бушующее море. И страсти, и деньги, и тайны, и обман... А я стою себе на бережку и пробую ногой воду.

Иногда я задавалась вопросом – чего ради старик делает мне столько добра – ясно же, что я все равно не подымусь выше своего дилетантского уровня, и для меня все это не более, чем интересные игрушки. Ответ, конечно, напрашивался сам собой, но... Но гораздо удобнее было делать вид, что наши отношения основаны исключительно на общих увлечениях.

Именно Николай Михайлович впервые подал мне мысль, что картины конца прошлого, вернее, даже уже позапрошлого века гораздо выгоднее и интереснее покупать за границей. В аукционных домах и антикварных лавках Парижа, Вены, Амстердама и других европейских стран пока еще можно найти стоящие вещи за гораздо менее страшные деньги, чем в Москве. Причем вероятность купить подделку гораздо меньше. Похожие советы давала мне и Нэнси в своих посланиях. Более того, она даже рекомендовала обратить большее внимание на такие малоизученные города, как Прага и даже Братислава. В общем, по всему выходило, что мне надо собираться в Европу.