Числа. Трилогия (сборник) - Уорд Рейчел

Наверное, было бы хорошо, если бы побольше народу жили как мы. Наверно, вы думаете, мне не хватает всего, к чему я привыкла? Роскошный дом, тренажерный зал, домашний кинотеатр.

Единственное, по чему я скучаю, — это бассейн, потому что пузо у меня уже огромное. Так и тянет меня книзу, когда я хожу, и человеком я себя чувствую только в ванне. Да, поплавать было бы неплохо. А все остальное у меня в полном порядке.

Кроме Винни, здесь живут еще два парня — Том и Фрэнк. Оба сидят на героине. Думаете, мне страшно жить с ними под одной крышей? Нет. Никто мной не интересуется — в смысле, не пристает. Они же думают только о следующей дозе. А Винни на самообеспечении — он дилер. У него постоянные клиенты, например Мэг и ее подружки-воровки, и он сам их обходит. Здесь никто не бывает. Винни никого не пускает. В кухне внизу есть пара бейсбольных бит на всякий случай, но я тут живу уже с месяц, и пока все тихо.

В уплату за жилье я готовлю еду. В жизни не думала, что у меня это получится, — раньше-то было не нужно. В первый день я захожу в кухню. Бардак. То есть не то слово. Начинаю разгребать. Все равно заняться нечем. Вечером варю на всех макароны и тру туда сыр. Больше ничего в холодильнике не нашлось.

Наутро Винни притаскивает гору овощей.

— Тебе полезно есть овощи и фрукты, — говорит он. — И зелень.

— Откуда это ты нахватался таких познаний?

Он пожимает плечами:

— Не знаю, а что? Когда человек беременный, ему надо хорошо питаться.

— Наверно, только я не представляю себе, что с этим делать.

— Свари супчик, — советует Винни. — Покроши — и в кастрюлю.

Я так и поступаю. И получается у меня — вкуснятина. Все едят. Вообще-то мои соседи — те еще обжоры. Иногда за весь день ни крошки не проглотят. А я — да. Дело не в том, что я должна есть за двоих. Когда сам готовишь еду, начинаешь ее ценить.

И вообще мне это нравится — возиться в кухне, наводить порядок, готовить на троих соседей. Странно — вообще-то меня бесит все это средневековье, что, мол, женщина должна сидеть дома и ухаживать за мужчинами. Как моя мама — всю жизнь. Прислуживать другим. Бегать, суетиться, чтобы все было идеально — чистенький дом, чистенькая одежда, обед на столе. Меня от этого мутит. А теперь я делаю то же самое, но это совсем другое дело. У нас другая семья. Семья, где половину времени ни у кого нет сил даже есть. Семья, где никто не спрашивает, откуда взялась еда. Семья, где всех время от времени рвет во дворе, но никто не жалуется.

Но еще это семья, где никто никого не осуждает, где никто ни к кому не лезет в трусы, где, несмотря ни на что, чувствуешь себя в безопасности. В этом домишке на Джайлс-стрит мне уютно, как никогда в жизни.

Когда я не готовлю и не убираю, то рисую. Нашла старые обои и начала развлекаться. Винни это замечает.

— Цыпа, да это же просто супер! — кричит он и приносит мне скотч, чтобы приклеивать картинки на стену. Рисую все подряд — что видела, что помню. Один раз застала Винни с ребятами вповалку спящими в гостиной внизу — нарисовала и их. Решила, что им понравится — так и есть. Они вешают рисунок на стену. Но Винни от него становится грустно.

— Это же моя жизнь, Сара. Ты нарисовала мою жизнь.

— Ты такой довольный, когда спишь. Спокойный.

— Я не сплю, я под кайфом. И никакой я не довольный — это раньше был. А теперь дозу раздобыл — уже радость.

— Все равно. Мне бы такое спокойствие.

Лицо у него темнеет, как будто солнце скрылось за облаком.

— Ни к чему оно тебе. Если бы я решил, Сара, что ты сама можешь тут заторчать, я бы тебя тут же выставил. Тебе не положено. У тебя ребенок будет.

— Да я не об этом…

Или об этом? Если подумать, жизнь у меня дерьмо. Такую реальность никому не посоветуешь. Значит, если есть способ ее приукрасить — травка, колесо, игла, — почему бы и нет?

— Хочешь быть чистым — для начала не пачкайся. Не начинай. Не делай первого шага!

— Умей говорить «нет»?

— Вот ты смеешься, а это не смешно! Все мои друзья, все до единого, на чем-то торчат. Большинство из нас так и не слезут. Кто-то помрет. Ты не такая. Ты самая незадолбанная из всех, кого я знаю. Не надо меняться.

— Я и не собираюсь. Не буду ничего пробовать. Просто хотела нормально выспаться, и все. Проспать всю ночь по-человечески безо всяких снов.

— Слушай, а ты это нарисуй, а?

— Что?

— Свои сны. Нарисуешь — и выведешь из организма, может, и перестанет сниться…

Мне страшно. Такое чувство, что я выношу этот ужас на свет. Теперь он отравит мне дни, а не только ночи. Только кого я обманываю, спрашивается? Я все равно постоянно об этом думаю, выходит, Винни дело говорит — надо мне все это нарисовать.

Беру новый рулон обоев и начинаю рисовать. Карандаш не годится. Прошу Винни принести мне угля. Нужны жирные черные линии. И наверное, будет правильно рисовать тем, что уже обожжено огнем. Рука у меня трясется, когда я делаю набросок. Ничего не выйдет. Закрываю глаза — и я снова там. Кошмар у меня в голове, он переполняет меня, а потом вырывается наружу — свет и тень, лица, огонь, страх. Я начинаю рисовать не открывая глаз, а когда открываю — на меня с бумаги глядит лицо.

Человек с ребенком на руках.

Это он.

Это Адам.

Адам

Они отняли ее у меня — записную книжку. Отняли и не отдают. Джуниор просматривает ее, листает страницы.

— Это что такое? Твои секретишки? Никак ты всех их поимел? Вот извращенец!

— Заткнись! Отдай!

— Ух ты, тут и девочки, и мальчики! Так и знал, что ты больной. Да тебе столько не поиметь, даже за миллион лет. А наверное, хочется!

Пытаюсь отобрать книжку, но он поднимает ее высоко над головой и пляшет.

— Джуниор, это мои записи. Отдай книжку. У тебя что, ничего своего нет?

— Теперь есть. Твоя кни-ижечка!

— Отдай, кретин! Тебя это не касается!

Я в отчаянии. Ему нельзя туда смотреть. Лучше было бы разорвать ее или сжечь! Кровь бурлит от адреналина. Их четверо, а я один, но это уже не важно. Мне надо получить книжку назад, и я ее получу. Джуниор уже отбежал метров на двадцать, а его шестерки меня держат. Изо всех сил пытаюсь их растолкать, пихаюсь локтями. Одного отодвинул, но еще двое никуда не делись. Из-за их спин вижу, как Джуниор останавливается. Листает медленнее. Если я не доберусь до него за две секунды, я попал. Он прочитает заголовки колонок, прочитает описания. Найдет знакомые имена. И себя.

Ударяю самого высокого головой в живот, следующему врезаю коленом куда не надо, пролетаю мимо них, бросаюсь на Джуниора, даю ему под дых, валю на землю. Мы падаем на асфальт.

— Отвали, урод!

Книжка по-прежнему у него. Вцепляюсь ему в руку, разгибаю пальцы по одному. Он начинает визжать, как девчонка: без шестерок-то он уже не такой крутой. Три пальца — и он выпускает книжку. Она падает рядом с нами, я хватаю ее и отползаю от него. Поднимаюсь на ноги и засовываю книжку за пояс брюк. Джуниор валяется на земле, держится за пальцы другой рукой.

— Ты мне пальцы переломал, козел! Переломал на хрен!

Похоже, кто-то вызвал охрану — нас окружаю. Один охранник наклоняется к Джуниору и осматривает его руку, остальные два хватают меня за локти и волокут в школу. Ноги у меня почти не касаются земли. Уже у дверей слышу, как один из шестерок Джуниора врет про меня с три короба.

— Так и налетел на нас. Как бешеный. Как зверь. Будто обдолбанный!

Меня тащат в приемную директора и там первым делом обыскивают. Я надеюсь, что книжку они не нащупают, она совсем плоская, легко прятать, — но ее, конечно, находят. Просят достать. Я не хочу. Тогда мне говорят, что сами достанут, если я не хочу. Приходится залезть в брюки и вытащить книжку. Она слегка потрепалась и обмялась по форме моей задницы.

— Положи на стол.

Кладу — но заглядывать в нее не позволю. Это не их записи. Им туда смотреть не положено.