Королевский долг - Пол Баррел

Однажды в «Смите» возле нас остановились две леди и стали шептаться — так громко, чтобы мы все слышали.

— Говорю тебе, это она, — сказала первая.

— Да нет — просто похожа, — ответила ей подруга и отправилась дальше.

Принцесса? В «Смите»? Рядом с простыми людьми? Не может быть.

Каждый раз, когда мы отправлялись за покупками — а мы всегда ходили в «Смит», — то возвращались во дворец с журналами «Вог» и «Татлер». Диана подписывала открытки, которые купила, и посылала их Уильяму и Гарри в школу в Ладгроув вместе с компакт-дисками и видеокассетами. Однажды она снова позвала меня пройтись по магазинам, и мы отправились в «Смит». Тогда я еще не знал, что мы идем сюда с определенной целью — принцесса хотела познакомить меня со своим союзником, которому доверяла, — Ричардом Кеем из «Дейли Мейл». Мы снова купили несколько дисков и открыток и уже собрались уходить, как в магазин вошел Рикардо, как она его назвала. Принцесса сделала вид, что они встретились случайно, покраснела и засмеялась. Я всегда с подозрением относился к журналистам, но этот был какой-то особенный. Да, видимо, бывают и хорошие журналисты.

— Простите, — сказал журналист, чьи статьи в поддержку принцессы Дианы я читал на протяжении нескольких лет, и придержал для нас дверь.

— Я ему доверяю, — сказала принцесса, когда мы вышли. Намек понял.

В Кенсингтонском дворце тоже было расписание. Каждое утро около половины восьмого в спальню к принцессе входила камеристка, чтобы разбудить ее, но Диана к этому времени уже вставала сама.

Я стоял в коридоре между столовой и кухней, где Мервин Уайчерли или Даррен Макгрейди готовили завтрак. Принцесса выходила в коридор — босиком, в белом халате, ненакрашенная и непричесанная. Заметив ее, я заходил на кухню, чтобы сварить ей кофе.

Когда я приносил кофейник ручной росписи в столовую, она уже сидела в одном из четырех плетеных кресел, которые стояли вокруг стола, накрытого белой льняной скатертью. Она ела грейпфрут и просматривала свежие газеты, которые я разложил перед ней в том же порядке, в каком раскладывал их перед королевой. Сначала «Таймс», поверх нее «Дейли Телеграф», потом «Дейли Экспресс», затем «Дейли Мейл» и, наконец, «Дейли Миррор». Исключением была только «Спортинг Лайф». Я входил в комнату, пурпурные стены которой создавали теплую утреннюю атмосферу, останавливался у полуприкрытой двери и стоял там, пока не замечал, что принцесса оторвалась от газеты.

Это было для меня сигналом. Я вежливо кивал ей головой: «Доброе утро, Ваше Королевское Высочество». Со временем то, что я упорно называл ее «Ваше Королевское Высочество», начало раздражать ее. «Пол, пожалуйста, не обращайся ко мне так. Мы ведь здесь одни. В этом нет никакой необходимости», — говорила она.

Но я все равно продолжал ее так звать. Это был единственный приказ моей начальницы, который я не хотел исполнять. Если ей нравится посвящать меня в свои личные дела, то я только за. Но, обращаясь к ней «Ваше Королевское Высочество», я выказывал ей свое уважение и то, что я не забыл, кто я такой. Я должен был выказать ей свое уважение, даже когда от меня этого не требовалось. Каждое утро, начиная с 1993 года и до самой ее смерти, я обращался к ней «Ваше Королевское Высочество».

Я подходил к буфету и опускал кусок хлеба в тостер. Потом мы обсуждали события прошлого вечера и дела на сегодня. Часто, обернувшись, я видел, как она окунает серебряную ложечку в кувшинчик с медом и подносит ее ко рту. Иногда она спрашивала, видел ли я сегодняшние газеты. Не всегда было просто отвечать ей, особенно если я успевал прочесть статьи, в которых о ней высказывались нелицеприятно. Если на столе не оказывалось одной из газет, то принцесса знала, что я хочу оградить ее. «Вам бы не захотелось такое читать», — говорил я ей, понимая, что только раздразнил ее любопытство и теперь она повсюду будет искать эту газету. Только одну газету она никогда не просматривала за завтраком — «Сан». Но это не мешало ей заглянуть в нее на кухне у повара Мервина, он обычно оставлял ее на столике возле телефона.

В понедельник, среду и пятницу принцесса занималась спортом. Иногда она ездила в «Челси Харбор Клаб», а иногда тренировалась в гостиной — тогда мы с Гарольдом отодвигали мебель, чтобы освободить место для принцессы и ее тренера по фитнесу — Каролан Браун или Дженни Ривет. Позднее я стал возить Диану в спортзал в «Эрлз Корт».

Иногда она занималась фитнесом перед завтраком. После разрыва с принцем нам в Кенсингтонском дворце часто приходилось менять расписание, потому что теперь многое зависело от того, приедут ли Уильям и Гарри из Ладгроува и проведут ли время здесь с матерью или со своим отцом в Хайгроуве. Принц Чарльз предпочитал заранее договариваться о том, когда к нему приедут сыновья. Раз в две-три недели он посылал Диане список с датами, когда ему было бы удобно принять их, заранее. В 1993 году он назначил Тигги Легге-Бурк присматривать за Уильямом и Гарри. Ее никак нельзя было назвать няней, и принцесса пришла в ярость, когда пресса назвала Тигги Легге-Бурк «второй матерью принцев». На многих фотографиях в газетах Тигги — добродушная девушка, которая вела тихую жизнь в собственном доме в Баттерси, — беззаботно веселится с Уильямом и Гарри. Со временем она стала преданным другом принца Чарльза, и принцесса стала видеть в ней угрозу.

Принцесса говорила, что единственная прихоть, которую она себе позволяла, — это чтобы парикмахер Ричард Далтон, а позже Сэм Макнайт каждое утро мыли ей голову и сушили волосы феном. Оба со временем стали ее доверенными лицами. Все женщины сплетничают со своими парикмахерами, и принцесса не была исключением. Она всегда непринужденно болтала со своим парикмахером и дворецким и всегда говорила ОЧЕНЬ ГРОМКО, ЧТОБЫ ЕЕ МОЖНО БЫЛО УСЛЫШАТЬ, НЕСМОТРЯ НА ГУДЕНИЕ ФЕНА!

Когда она замечала мое отражение в овальном зеркале на туалетном столике, то кричала: «ТЫ ТОЛЬКО ПОСМОТРИ!» Ее внимание могло привлечь все что угодно — какое-то письмо, фотография в журнале, едкое замечание в газете. Это была святая святых, и сюда не допускался никто, кроме камеристки, дворецкого, парикмахера и горничной. Здесь она была самой собой, могла расслабиться и поговорить вволю: мир никогда не видел принцессу такой. В своих апартаментах она была просто красивой девушкой, которая сняла маску принцессы и теперь была такой же уязвимой, как простые люди. Но как только она выходила из своих апартаментов — как всегда, безукоризненно одетая, — она собирала волю в кулак и представала перед другими уверенной в себе женщиной. Я каждое утро наблюдал за этим превращением, когда она переодевалась из халата в платье Кэтрин Уокер или костюм от Шанель, и не переставал поражаться перемене.