Возможная жизнь - Себастьян Фолкс

Мало-помалу число поклонников Ани возрастало, а в последний вечер в клубе яблоку негде было упасть. Ко второму отделению подъехали Джон Винтелло с Марией. Пришли журналисты из «андерграундных», музыкальные критики, какие-то люди из звукозаписывающих компаний. Ну и музыканты тоже (некоторых я узнал) явились посмотреть, что собой представляет эта девочка.

Размер аудитории придал Ане уверенности. Те, кому не приходилось выступать перед публикой, думают, что большая толпа выглядит устрашающе, на деле же ощущение провала, от которого слова застревают в горле, возникает, когда видишь полупустой зал.

Последним номером Ани неизменно была ритмичная песенка «Ах, сведи меня с ума», создававшая у слушателей радостное настроение, с которым они и расходились. Однако на сей раз Аня, прежде чем запеть, подтянула микрофон поближе к себе:

– Я хочу поблагодарить всех, кто пришел сюда сегодня, а также хозяев «Синего бара», позволивших мне выступать здесь последние несколько недель. В субботу я улетаю в Лос-Анджелес, чтобы записать мой первый альбом, дело и волнующее, и пугающее. Спасибо, спасибо! Нет, правда, это. для меня это большая возможность.

Говоря, она походила на девочку лет шестнадцати, на ребенка, показывающего творение своих рук на школьном дне открытых дверей.

– В альбом войдут некоторые вещи, услышанные вами сегодня, – продолжала Аня. – Возможно, будут и одна-две вам не знакомых. Я пока не знаю. Я отправляюсь туда с моим другом и продюсером Фредди – вот он. Да, поаплодируем Фредди, к которому я испытываю величайшую благодарность! Он был моим вдохновителем и наставником. Эту песню я спою для тебя, Фред. Она называется «Крепче».

Руки мои лежали на клавиатуре, готовые сымпровизировать вступление к «Сведи меня с ума», поэтому последние слова Ани поставили меня в тупик. Однако я сразу узнал аккорды, взятые Аней на двенадцатиструнной джэнгловой гитаре. То была та самая песня, которую Аня сочинила, перегнувшись через меня в фермерском доме. С того дня я ее ни разу не слышал и думал, что Аня ее забросила. Впрочем, слова она изменила, и, хоть песня осталась живой и яркой, смешного в ней больше не было. «Крепче сожми объятья, не упусти: путем далеким, непонятным / Одной мне страшно идти». Почти поп-музыка, такого она до сих пор не писала: легко запоминающаяся нисходящая мелодия, бойкий ритм и внутренние рифмы, которые ей так нравились.

Впрочем, в те минуты я о рифмах не думал. Я смотрел, как эта немыслимо талантливая юная женщина склоняется к микрофону, бьет по струнам и поет. И представлял себе недели, которые нас ожидали.

Мы засиделись в клубе за выпивкой часов до двух, потом вышли в прохладную ночь. Бродячий контингент Бауэри в основном уже перестал горланить в темноте и устроился на ночь в подъездах, однако по Второй авеню еще прогуливалась парочка многообещающих девиц. Как и при всяком нашем возвращении домой, Аня держала меня под руку. Мы свернули на Седьмую улицу. Я не чувствовал бетонных плит под ногами, не видел ни пожарных гидрантов, ни чугунных скоб на бордюрном камне. Ключ повернулся в дверном замке, мы поднялись, слегка запыхавшиеся, на четвертый этаж. По пути к дому мы почти не разговаривали. Она просто держала меня под руку. А что тут еще скажешь?

– Хочешь выпить, Фредди? Шотландского?

– Давай.

Аня наполнила две стопки, подала одну мне. Виски ни я, ни она не любили. Мы чокнулись, выпили. Я опустил стопку на квадратный столик со следами Аниного завтрака. Положил руки ей на плечи.

– Ты была хороша, – сказал я.

– Я была о’кей. А ты был просто блеск.

Она потянулась ко мне, поцеловала в губы. Меня словно током пробило сквозь позвоночник. Мы поцеловались еще раз, дыхание Ани участилось.

Спустя минуту она сказала:

– Подожди. Я тебя позову.

И ушла в свою комнату, а я слушал, как она задергивает шторы, чиркает спичками, зажигая свечи. Полоска электрического света под дверью погасла.

– Иди сюда, – сказала Аня.

Она уже разделась, побросала одежду на кресло. Я же оставался в полном облачении. Аня подошла, я обнял ее, она снова поцеловала меня. Мои ладони ощутили мягкость ее кожи – на спине, на бедрах.

– Аня.

Ее язык заставил меня умолкнуть. Через минуту она спросила:

– Вы раздеваться не собираетесь, мистер?

– Конечно.

Руки у меня дрожали; Аня захлопнула дверь спальни.

– Поверить не могу, что мы…

– Я знаю, Фредди, знаю. Просто обними меня. Крепче сомкни объятия!

Я засмеялся, но внутренне поморщился.

Она же, приблизив губы к моему уху, прижавшись ко мне всем телом, прошептала:

– А теперь просто воткни мне, мой прекрасный, прекрасный мужчина.

– Попроси как воспитанные люди.

– Пожалуйста, Фредди. Пожалуйста, воткни мне. По-моему, тебе понравится. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Через несколько дней мы летели в Лос-Анджелес. Аня сидела у иллюминатора, смотрела вниз на желтоватые полосы полей штата Миссури, а может быть, и Канзаса. Мою ладонь она удерживала у себя на коленях, другая ее рука помешивала пластиковой палочкой водку с тоником.

– Слушай, – сказал я, – это не Девилс-Лейк?

– Слишком много домов. В любом случае, Девилс-Лейк севернее.

– Знаю. Просто дразнюсь.

– Ну так не дразнись.

Она склонилась ко мне, целомудренно поцеловала в губы, и меня тут же как током пробило, пришлось отдернуть голову.

– Ладно, – произнес я, откашлявшись, – давай составим окончательный список песен.

– Сколько их должно быть?

– Я бы записал штук двенадцать. Может, компания сократит до десяти. Думаю, мы получим минут по двадцать на каждую сторону. Если не меньше – все-таки первая запись.

– Надо добавить две такие, которые мы после выкинем?

– Ну да. Если, конечно, они не упрутся, что это суперхиты.

– Думаю, такое нам не грозит.

К тому времени мы уже решили, что в альбом наверняка войдут «Дженевив», «Джулия в судилище снов», «Ты в следующий раз», «Сумеешь взлететь» и «Крепче». Это все на первой стороне. Оставалось около пятнадцати других композиций, и выбрать из них было непросто. Ане хотелось сохранить «Город в резервации» и «Ах, сведи меня с ума», но я считал, что причины для этого у нее скорее личные, чем музыкальные. Первая напоминала ей о том, как она, восемнадцатилетняя, впервые попала в Чикаго, а вторая – о наших недавних чудесных вечерах в Нью-Йорке. На мой взгляд, у нее было несколько песен посильнее, однако я решил подождать, посмотреть, как все сложится в студии.

Мы перелетали Скалистые горы, Аня спала, положив голову мне на плечо. Как только она отключилась, я подумал о Лори, оставшейся на другом конце страны. Представил себе ее горы, Катскиллы, погоду там – наверное, уже похолодало. Надо будет позвонить ей из отеля. Странно, я вспоминал о Лори, лишь когда Аня засыпала. А когда открывала глаза, я жил внутри них и ничего другого для меня не существовало. Где-то над пустыней я тоже начал клевать носом, и разбудила меня стюардесса, попросившая пристегнуться перед посадкой.