Петр Первый - Николай Павленко

При всей пестроте черт характера Петра он был удивительно цельной натурой. Идея служения государству, в которую глубоко уверовал царь и которой он подчинил свою деятельность, была сутью его жизни. Она пронизывала все его начинания. Если иметь это в виду, то кажущаяся несогласованность и подчас противоречивость его мероприятий приобретают определенное единство и законченность.

Началом этой службы Петр считал не время вступления на престол (1682) и даже не год отстранения царевны Софьи от регентства (1689), или, наконец, не смерть брата Ивана (1696), с которым он формально делил власть, а участие в деле государственного значения.

В 1713 году в связи с летней кампанией русских войск в Финляндии состоялась любопытная переписка между Петром и вице-адмиралом Крюйсом. Вице-адмирал предостерегал царя от непосредственного участия в морских и десантных операциях, всегда опасных для жизни. На эти уговоры царь ответил: «Я уже вящше осьмнадцати лет служу сему государству (о чем пространно не пишу, понеже всем то известно) и в коликих баталиях, акциях и балагерах (то есть осадах) был, везде от добрых и честных офицеров прошен был, дабы не отлучался».

Итак, службу «сему государству» Петр, по его подсчетам, начал 18 лет назад, то есть в 1695 году. Много позже, когда собирались материалы для «Истории Северной войны», царь в собственной записке внес уточнение: «начал служить с первого Азовского походу бомбардиром, когда каланчи взяты».

Таким образом, потешные игры и Кожуховские маневры, в которых царь отправлял должность барабанщика и бомбардира, первые увлечения кораблестроением, сооружение Переяславского флота, путешествие в Архангельск в его представлении остались за пределами «службы». Петр не включил все эти события в собственный послужной список, видимо, на том основании, что эти события не завершились результатами государственного значения.

Расширительное толкование своей службы как службы государственной Петр сочетал с более узким. При отсчете времени службы на море он руководствовался несколько иными критериями. В том же 1713 году, сообщая о небывалом шторме на Балтийском море, Петр пишет: «Правда, в 22 года, как я начал служить на море, разве два или три таких штормов видел». Следовательно, начало морской службы царь ведет со времени строительства Переяславской флотилии. Боевых действий эта флотилия не совершила, тем не менее Петр считал, что уже и тогда нес морскую службу, но еще не «служил сему государству».

Эпистолярное наследство Петра раскрывает и его представление о том, как следовало относиться к службе — с полной отдачей сил, с игнорированием личных, так сказать, частных интересов ради интересов государственных, с готовностью жертвовать жизнью ради достижения цели государственного значения.

В повседневной деятельности Петр часто выступал как бы в двух качествах. Когда царь «служил» бомбардиром, капитаном, полковником, корабельным мастером, видимо, он полагал себя частным лицом и носил имя Петра Михайлова. Будучи в чине шаутбейнахта, а затем вице-адмирала, он требовал, чтобы к нему обращались на флоте не как к государю, а как к лицу, носящему военно-морской чин: «Господин шаутбейнахт», «Господин вице-адмирал».

Как частный человек он присутствовал на семейных праздниках сослуживцев, хоронил лиц, которых высоко ценил при жизни, а также участвовал в придуманных им играх в «князя-кесаря» и в «князя-папу».

Когда царь строил корабль, штурмовал крепость или стремительно преодолевал огромные расстояния, чтобы принять личное участие в каком-либо деле, — он работал, причем работал не столько для того, чтобы внести личный вклад в дело, сколько для того, чтобы своим примером воодушевить других, показать необходимость хотя и изнурительного, но крайне полезного дела. Этого рода деятельность приобретала поучительно-педагогический характер.

Воспитательное значение личного примера едва ли не ярче всего описал один из «птенцов гнезда Петрова», младший современник Петра Иван Иванович Неплюев. После возвращения из-за границы, где Неплюев в числе других обучался военно-морскому делу, ему довелось сдавать царю экзамен. «В 8 часов государь приехал в одноколке и, мимо идучи, сказал нам: „Здорово, ребята“. Потом через некоторое время впустили нас в ассамблею, и генерал-адмирал (то есть царь) приказал Змаевичу напредь расспрашивать порознь, кто что знает о навигации. Потом, как дошла моя очередь (а я был, по условию между нами, из последних), то государь изволил подойти ко мне, не дав Змаевичу делать задачку, спросил: „Всему ли ты научился, для чего был послан?“ На что я ответствовал: „Всемилостивейший государь, прилежал я по всей своей возможности, но не могу похвалиться, что всему научился, а более почитаю себя пред вами рабом недостойным и того ради прошу, как пред богом, вашея ко мне щедроты“. При сказании сих слов я стал на колени, а государь, обратив руку праву ладонью, дал поцеловать и при том изволил молвить: „Видишь, братец, я и царь, да у меня на руках мозоли, а все оттого: показать вам пример и хотя б под старость видеть мне достойных помощников и слуг отечеству“».

Осмысливая поведение Петра, собирая факты, относящиеся к его военной и государственной деятельности, Феофан Прокопович создал теорию, смысл которой состоял в том, что «воины достойны толикого царя, и царь достоин есть толиких воев».

Внешний демократизм Петра никого не вводил в заблуждение относительно истинного характера его власти. Да и сам Петр отнюдь не стремился выдавать себя за народного царя. Он твердо знал, что в его государстве есть «благородное» сословие и сословие «подлое». Между ними пропасть: первое правит, второе подчиняется. Петр держал курс на укрепление позиций правящего сословия. В жизни Петр оставался абсолютным монархом во всех случаях: и тогда, когда выполнял обязанности корабельного мастера, и когда инкогнито находился в составе великого посольства, и когда водил в атаку батальон Новгородского полка во время Полтавской баталии, и когда велел жечь города «воров»-булавинцев, и когда проводил свой досуг на веселой пирушке в кругу друзей, и когда, наконец, присутствовал на крестинах у солдата бомбардирской роты Ивана Векшина, которому от своих щедрот, совсем не царских, преподнес подарок всего в три червонных.

Но Петр все же иногда сознательно пытался подчеркнуть свои две совершенно непохожие ипостаси, как, например, в случаях нарочито почтительного отношения к вышестоящим начальникам во время спуска кораблей.

Однажды в качестве частного лица, в данном случае хирурга, он присутствовал на похоронах своей пациентки. Больная страдала водянкой, и врачи, сколько ни пытались хирургическим вмешательством помочь ей, ничего сделать не могли. За дело взялся Петр, ему удалось выпустить воду, этим он очень гордился, ибо у патентованных хирургов выходила только кровь, но больная вскоре умерла.

В качестве частного лица он участвовал и в похоронах четырехлетнего младенца. Отец этого младенца, английский купец, устроил пышную церемонию, будто покойный был каким-либо знатным или заслуженным человеком. Длинная процессия шествовала пешком до самого кладбища. Среди участников похорон находился и Петр лишь потому, что являлся крестным отцом умершего.

Петр отличался исключительной бережливостью, когда речь шла о трате денег на личные нужды, и в то же время не скупился на расходы для гардероба своей супруги и строительства дворцов. В связи с этим между царем и Федором Матвеевичем Апраксиным произошел любопытный разговор. Апраксин заметил, что подарки, даваемые царем кумам, родильницам и прочим, столь ничтожны, «что и нашему брату стыдно давать такие». Упрек Апраксина Петр парировал следующим рассуждением:

— Это происходит отнюдь не от скупости, а оттого: 1) по-моему, самый способнейший способ к уменьшению пороков есть уменьшение надобностей, то и должен я в том быть примером подданным своим; 2) благоразумие требует держать расходы соответственно доходам, а мои доходы меньше ваших.

— Доходы твои состоят из миллионов, — возразил Апраксин.

— Мои собственные доходы состоят единственно в получаемом только жалованье по чинам, какие я ношу по сухопутной и морской службам, а из сих денег я и одеваю себя, и на другие нужды держу, и на подарки употребляю.

Здесь все те же две ипостаси Петра: государя могущественной державы, загородная резиденция которого в Петергофе не должна уступать Версалю, и Петра Михайлова, рачительного хозяина, живущего на жалованье и подающето пример экономной жизни своим подданным.

Расчетливость Петра, граничащая со скупостью, бросалась в глаза всем, кто имел возможность наблюдать его в повседневной жизни. Английский резидент Мэкензи доносил правительству в 1714 году: царь «всегда мог спросить у каждого, позволяет ли себе он, государь, удовольствия, доступные монарху столь обширных владений, повелителя столь многочисленного народа, тратит ли он на свою особу более, чем собственное жалованье, получаемое по месту, занимаемому в армии и флоте? Я слышал, что расходы царя именно таковы, что он так расчетлив не только в собственных, личных расходах, но и семье своей разрешает тратить в год не более, чем сколько получает в качестве вице-адмирала и генерала».