Пророчество любви - Саманта Джеймс

Темнота окутала спальню, и теперь между ними не было преград, были только обнаженные, неприкрытые чувства.

Меррик бездумно пропускал спутанные пряди ее волос между пальцами. Его тихий задумчивый голос прорезал тишину:

— Ты очень любила старика, саксонка, так ведь?

Она испустила долгий и мучительный вздох, в котором еще чувствовались слезы, потом кивнула. Мокрые ресницы колко коснулись его ключицы. Рука, обнимавшая Алану за плечи, тесно прижала ее.

— Я… я не знаю, как объяснить, — сказала она очень тихо. — Но… много раз Обри заменял мне отца. Он подсказывал советом… помогал мне… когда отца не было рядом…

Меррик нахмурился.

— Я думал, что Кервейн признал тебя.

— Да, признал, но моя мать была крестьянкой. Он любил ее, но не взял в жены, женился на матери Сибил, Ровене, потому что она принесла ему с приданым земли и целое состояние. Обри считал, моя мать должна была уйти в другую деревню и начать там жить заново. Но она не могла…

Алана перевела дыхание.

— Я… я очень любила своего отца. Он уделял нам все время, какое только мог уделить, и помогал деньгами, хотя делать это было ему трудно, ведь Ровена презирала нас обеих: и меня, и мою мать. Да простит меня Господь, но временами я ненавидела отца… ненавидела за то, что он так исковеркал жизнь моей матери. Много раз он проезжал верхом через деревню вместе с Ровеной. Если случалось встречать мать, он никогда не удостаивал ее ни словом, ни взглядом, — горечь звучала в голосе Аланы. — Я видела, как это ей неприятно, какую боль при этом она испытывает. Я часто слышала, как она плачет в предутренние часы. Отец любил мою мать. Но земли и деньги, которые ему принесла Ровена, ценил гораздо больше.

Сердце Меррика устремилось к Алане, он преисполнился сочувствием и к ее матери. Они обе так страдали! Невинного ребенка называли незаконнорожденным ублюдком, а когда девочка подросла, окрестили ведьмой, ее мать обзывали шлюхой… Он слушал и начинал понимать, какой Алана была на самом деле и что она вынесла.

Странно, но, рассказывая о своей жизни, Алана не испытывала того унижения, которое, как ей казалось, должна была бы почувствовать. Меррик теперь знал о ней все: ее тайны, стыд, страдания… — но не выразил ни осуждения, ни презрения. Он крепко обнимал ее, согревая в своих объятиях, и никогда еще не было ей так хорошо и спокойно, никогда не находилась она под такой надежной защитой. Казалось, в его объятиях никакое зло не может коснуться ее своим черным крылом.

На какое-то время мир и покой снизошли на них, погрузив Алану в забытье. Однако Меррик не мог уснуть. Он повернул Алану к себе, поцеловал округлость живота, впалую щеку, нежные губы. Вдохнув сладость ее дыхания, он прошептал:

— Ах, саксонка! Ты думаешь, что слаба и что у тебя никого больше нет на свете, но ошибаешься! У тебя есть я, и у меня достаточно сил для нас обоих.

Глава 19

Весна пришла в Бринвальд теплом и ликованием солнечного света. Дни текли один за другим. Море успокоилось. Буйно зеленели леса и пашни, яркие цветы украсили долины и холмы.

Как расцветали деревья, кустарники и травы, столь же неудержимо рос и ребенок во чреве Аланы. Он часто бился, и рука Аланы нередко ложилась на живот. Меррик тоже казался довольным и счастливым. Ночью его ладони свободно и радостно блуждали по всему ее выпуклому животу, вовсе не мешавшему близости. Алана испытывала огромное облегчение, что Меррик признал свое отцовство, хотя в глубине души еще боялась надеяться.

С той ночи, как умер Обри, между ними установились отношения, полные невысказанного доверия. Алана была этому рада, она устала от враждебности, царившей некогда между ними, устала от напряжения и отчужденности. Она с радостью восприняла попытку Меррика установить мир… мир, поколебать который уже не осмеливалась.

А лорд Бринвальда, казалось, только и мечтал о таком времени, утомившись битвами, грабежами, войнами, распрями, спорами, заговорами и завоеваниями. Он прибыл в Англию, чтобы построить здесь свое будущее, и Бринвальд оказался леном «Лен — феодальный надел, достойным гордости и любых тех жертв, что еще потребуются для его процветания. Дни были заполнены трудами и заботами, но Меррик не роптал. Теперь и норманны, и саксы трудились бок о бок ради общей цели — увидеть поля распаханными и засеянными, чтобы осенью можно было собрать богатый урожай и прокормить семью до следующего урожая.

Но не все было столь безмятежно и спокойно. Где-то поблизости затаилось зло…

В один прекрасный день в начале лета Алана собирала травы и коренья в лесу. Меррик в конце концов ослабил строгость, с которой охранял ее, и позволил саксонке выходить за ограду замка, когда только она того пожелает. Чаще всего ее сопровождала Женевьева, но в тот день Алана ушла одна.

Неподалеку от деревни она заметила крестьян, собравшихся в кружок на пастбище. Пронзительные голоса возмущенных людей коснулись ее слуха.

— Матерь Божья, ему вырезали глаза.

— Боже милостивый, — верещал другой голос, — да кто же мог такое сотворить?

Странное покалывание в спине ощутила вдруг Алана. Она нерешительно остановилась рядом с маленьким мальчиком, не зная, стоит ли смотреть, и не в силах удержаться. Мальчик испуганно глянул на нее широко раскрытыми глазами и с воплем вцепился в юбки матери.

— Это она! Ведьма!

Толпа разбежалась. Алана не слышала раздававшихся криков. Оцепенев от ужаса, она не могла отвести глаз от лежавшего на истоптанной земле маленького белого ягненка, окровавленного, безжизненного.

Тошнота подступила к горлу. Люди были правы: глаза у ягненка оказались вырезаны, а в крохотной грудке зияло отверстие, при виде которого кровь застыла у Аланы в жилах — сердце было вырезано тоже.

Теплый солнечный свет показался вдруг чрезмерным. Она качнулась, земля уходила из-под ног. Алана вдруг поняла, что поднимается вокруг нее испуганный шепот. Только теперь она осознала, что разбежавшиеся крестьяне, даже находясь на расстоянии, которое, видимо, они сочли безопасным, крестятся с бледными от страха лицами, глядя на нее.

Она стояла посреди поля… одна… Никогда прежде не чувствовала Алана к себе такого отвращения со стороны людей — словно она самое безобразное существо на всем белом свете…

Стремительно накатили волны боли. Сердце сжалось. Подобного не могла вынести ее израненная душа.

С криком бросилась Алана прочь. Она бежала, не разбирая дороги, в безумном желании поскорее скрыться. Она не слышала, как окрикнул ее хрипловатый Мужской голос. Потрясенная, отчаявшаяся саксонка ничего не видела и не слышала. Она бежала и бежала, пока воздух не стал с хрипом вырываться из груди и силы не покинули ее. Ноги подогнулись. Она рухнула на колени.