Вальтер Скотт. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 4 - Вальтер Скотт

   —      Полагаю, сударыня, — сказал Босуэл, — что ваша доброта вводит вас в заблуждение; во всяком случае, я бесконечно признателен вам за ваше намерение; как бы там ни было, я эту ночь проведу с мистером Гаррисоном приятно и весело.

   Леди Маргарет церемонно откланялась, выразив в этом поклоне все свое почтение к королевской крови, даже если она течет в жилах сержанта лейб-гвардии, и еще раз заверила мистера Стюарта, что от всего сердца предоставляет в его распоряжение, а также распоряжение его спутников, все, чем только богат Тиллитудлем.

   Сержант Босуэл не преминул воспользоваться любезным приглашением леди и вскоре за веселой пирушкой с готовностью забыл о своем высоком происхождении. Мистер Гаррисон постарался подать самые лучшие вина, какие только хранились в подвалах замка, и усердно стремился служить примером для своего гостя, а в таких делах это гораздо важнее, чем приглашения и уговоры. К их занятию, столь любезному его сердцу, присоединился и старый Гьюдьил, подобно тому как Дэви во второй части «Генриха IV» принимает участие в кутеже своего господина, шерифа Шелло. Он сбегал в погреб, рискуя собственной шеей, чтобы пошарить в закоулках, известных, как он похвалялся, лишь ему одному; он уверял, что за время его службы дворецким из этих тайников никогда не извлекалась, да и не могла быть никоим образом извлечена, ни одна бутылка, кроме как для верных слуг короля.

   —      Когда здесь обедал как-то раз герцог, — сказал дворецкий, который из уважения к генеалогии Босуэла сел в некотором отдалении и после каждого периода своей речи придвигался на пол-ярда к столу, — моя госпожа потребовала бутылку бургундского (тут он немного придвинулся), но не знаю, как это случилось, мистер Стюарт, но меня одолело сомнение. Я заподозрил, что герцог вовсе не такой друг правительства, каким хочет казаться: хороший род — это еще не все. Старый герцог Джеймс потерял честь еще раньше, чем голову, и выходит, что этот вустерец оказался пресной похлебкою и ни на что не годился, ни чтобы изжарить, ни чтобы сварить, ни чтобы съесть в сыром виде. (Этим глубокомысленным замечанием Гьюдьил закончил первую параллель и начал придвигаться зигзагами, как искусный и опытный инженер, с очевидным намерением подвести апроши к столу.) Итак, чем чаще хозяйка моя покрикивала: «Бургундского его светлости... Старого бургундского его светлости... Самого лучшего бургундского... Бургундского тысяча шестьсот тридцать девятого года», тем чаще я повторял про себя: «Черта с два, ни одна капля его не попадет в герцогскую утробу, пока я не выясню, чем он дышит; хватит с него простого канарского и кларета». Нет, джентльмены, шутите: с тех пор, как на меня возложили обязанности дворецкого в нашем тиллитудлемском доме, тут уж я гляжу в оба, чтобы ни один предатель или человек сомнительных взглядов не глотнул чего-нибудь из заветного тайника. Но когда я встречаю истинного друга его величества и борца за его правое дело, а также за умеренное епископство, когда я встречаю человека, который, как я себе говорю, будет стоять за церковь и за корону, как это делал я сам при жизни моего господина, — то было во время Монтроза,— в нашем погребе нет ничего такого, чего бы я пожалел для него.

   К этому времени он подвел ложементы к крепостным стенам, или, иными словами, придвинулся вплотную к столу.

   —      А теперь, мистер Фрэнсис Стюарт из Босуэла, разрешите мне удостоиться чести выпить за ваше здоровье, и за ваше производство, и за всяческую удачу в очищении этой страны от вигов и круглоголовых, фанатиков и приверженцев ковенанта.

   Босуэл, который, как нетрудно себе представить, уже давно перестал быть придирчивым к своему обществу и руководствовался в выборе друзей и приятелей больше занимаемым им положением и удобствами, чем древностью своего рода, охотно ответил на тост дворецкого, похвалив попутно его вино. Мистер Гьюдьил, таким образом, был принят в компанию в качестве ее полноправного члена и продолжал снабжать ее источником радости и веселья, пока не занялся следующий день.

Глава X

Ужели в путь пустился б я с тобойЛишь в ясный день, по глади голубой,А в бурю я покинул бы твой челнИ на берег бежал от грозных волн?

                                                   Прайор

   Пока леди Маргарет вела с знатным драгунским сержантом беседу, подробно пересказанную нами на предыдущих страницах, внучка ее, не разделявшая восторгов бабушки перед всеми, в чьих жилах течет королевская кровь, удостоила его одним-единственным взглядом и увидела высокого, крепко сложенного человека, со смелым, огрубевшим от непогоды лицом, которому затаенная гордость и распущенный образ жизни придали выражение недовольства и бесшабашной, горькой веселости. Остальные солдаты еще меньше были достойны ее интереса; зато таинственный арестант, завернувшийся в плащ и прятавший в его складках лицо, целиком приковал к себе внимание мисс Эдит, которая, сколько ни силилась, не могла отвести от него глаз, хотя и бранила себя за праздное любопытство, явно стеснявшее незнакомца.

   —      Мне хотелось бы, — сказала она своей горничной и наперснице Дженни Деннисон, — мне хотелось бы знать, кто этот несчастный.

   —      Я и сама только что об этом подумала, мисс Эдит, — ответила Дженни. — То не может быть Кадди Хедриг, этот выше и будто потоньше.

   —      Но это может быть, — продолжала мисс Эдит Белленден, — кто-нибудь из наших соседей, и мы должны принять в нем участие.

   —      Я смогла бы, пожалуй, выведать, кто он такой,— сказала предприимчивая и ловкая Дженни,— пусть только солдаты покончат со своими делами и отправятся отдыхать; одного из них я хорошо знаю — это самый красивый и молодой между ними.

   —      Ты знаешь, кажется, всех молодых бездельников в околотке, — ответила ее госпожа.

   —      Что вы, мисс Эдит, я совсем не так легка на знакомства, — ответила горничная. — Конечно, как же не знать с лица тех, кто заглядывается на тебя на рынке и в церкви; но я знакома так, чтобы по-настоящему поговорить, только с несколькими молодыми людьми, и все они — тиллитудлемские ребята, а кроме того, с тремя Стейнсонами, Томом Рендом, молодым мельником, пятью Ховисонами в Несершейлсе, длинным Томом Джилри да еще...

   —      Сократи, пожалуйста, перечень исключений, он грозит быть нескончаемым, и скажи, кто тот молодой солдат, о котором ты говорила, — прервала Дженни мисс Белленден.

   —      Господи боже, мисс Эдит, да ведь это Том Хеллидей, солдат Том, как его называют, который был ранен мятежниками на их сборище в Аутерсайд-муре и пролежал у нас в замке, пока не поправился. Я могу спросить его, о чем захочу, и Том, конечно, ответит, могу поручиться вам в этом.

   —     Тогда,— сказала мисс Эдит, — найди случай спросить у него имя узника и приди ко мне сообщить, что ты узнала.

   Дженни Деннисон отправилась выполнять поручение. Вскоре она возвратилась с испуганным и удивленным лицом; было видно, что ее глубоко взволновала судьба арестованного.

   —     В чем дело? — тревожно спросила Эдит. — Неужели это все-таки Кадди? Вот бедняга!

   —     Кадди, мисс Эдит? Нет, нет, это не Кадди,— расплакалась верная горничная, страдавшая оттого, что ее новости поразят в самое сердце юную мисс Эдит.— О дорогая, милая мисс Эдит, нет... это... это сам молодой Милнвуд.

   —     Молодой Милнвуд! — воскликнула в ужасе мисс Белленден. — Молодой Милнвуд! Непостижимо, совершенно непостижимо! Его дядя — прихожанин священника, принявшего индульгенцию, и не поддерживает решительно никаких связей с крамольниками; да и он сам никогда не вмешивался в эти злосчастные споры; он ни в чем не повинен; разве что вступился за чьи-нибудь попранные права.

   —     Ах, моя дорогая мисс Эдит, — сказала ее наперсница,— теперь не такое время, чтобы спрашивать, где правда, где кривда; будь он такой же невинный, как новорожденный, они нашли бы, как сделать его виноватым, когда бы им этого захотелось; но Том Хеллидей говорит, что дело идет о жизни мистера Гарри, потому что он укрыл одного из пяти джентльменов, покончивших с этим старикашкой архиепископом.

   —     О его жизни!— вскричала Эдит, поспешно вставая со своего места. Запинаясь, с отчаянием в голосе, она продолжала: — Нет, они не могут... Они не сделают этого... Я вступлюсь за него... Они нетронут, нет, они не тронут его...

   —     О моя милая, милая леди! Подумайте только о бабушке, подумайте об опасности и о том, как это трудно, — прибавила Дженни, — его держат под строгой охраной, пока не приедет сюда Клеверхауз, который будет здесь завтра утром, и, если Милнвуд не повинится пред ним и не расскажет всего, то — так говорит Том Хеллидей — расправа будет короткая: на колени... товсь... внимание... пли... — так же, как они поступили с глухим Джоном Мак-Брайером; несчастный не понял ни одного вопроса, с которым они к нему приставали, и вот лишился жизни, потому что был тугим на ухо.