Русская княжна Мария - Андрей Воронин

Он одним движением забросил в седло свое послушное, налитое силой, крупное тело и, в последний раз оглянувшись на продолжавшую мирно спать княжну, легонько тронул шпорами лошадиные бока.

Через полчаса пан Кшиштоф выехал на узкую лесную дорогу, которая шла приблизительно в нужном ему направлении. Он не знал точно, где сейчас находится Мюрат, но предполагал, что король Неаполя должен быть впереди, с авангардом. Так или иначе, необходимую информацию можно было получить у кого-нибудь из французских офицеров – кроме, разумеется, тех, что служили в шестом уланском полку. Пан Кшиштоф был по горло сыт шестым уланским.

Он даже подумал, а не попросить ли ему у Мюрата в качестве прибавки к жалованью голову капитана Жюно или толстого лейтенанта, но потом решил, что с деньгами, которые ему заплатит маршал, он сумеет решить все свои проблемы самостоятельно. Жизнь военного полна неожиданностей, а на войне их, военных, очень часто убивают. Пан Кшиштоф считал, что ему не составит труда найти человека, который за определенное вознаграждение согласится во время очередной атаки совершенно случайно выстрелить не в русских, а в голову капитана Жюно.

Усталые лошади шли шагом, и Огинский не погонял их, опасаясь, что в темноте животные могут покалечиться или, того смешнее, расшибить его о какое-нибудь не к месту оказавшееся на дороге дерево. Лес был полон подозрительных шорохов и потусторонних звуков, издаваемых ночными птицами. Слыша их протяжные вопли, пан Кшиштоф каждый раз невольно вздрагивал, хотя и знал, что опасаться ему следует совсем иного. Рассказывая княжне о нападении разбойников, он сильно приврал, но факт оставался фактом: в лесу было полно людей, готовых пристукнуть одинокого путника только за то, что он имел глупость попасться им на глаза.

В это самое время те, кого пан Кшиштоф мысленно – не без оснований – именовал разбойниками, были совсем рядом, приблизительно в полуверсте от него. Людей этих было двое. Они ехали верхом на гнедых, только вчера отбитых у французов, пузатеньких обозных лошадях. У одного из них поперек седла лежал кавалерийский карабин, другой был вооружен драгунским палашом и двумя парами пистолетов, рукоятки которых смешно и нелепо торчали у него из-за пояса, делая его похожим на подставку для зонтов. На груди у него тускло поблескивал медный солдатский крест, свисавший с вытертых шнуров юнкерской гусарской венгерки. Васька Смоляк не снимал этот крест ни днем, ни ночью, показывая его своим товарищам в качестве доказательства собственного беспардонного вранья. Один из прибившихся к шайке Смоляка крестьян принес с собой новое словечко – “партизаны”. Словечко это Смоляку понравилось, и теперь свою шайку он именовал не иначе как партией, а себя – командиром партии, их высокоблагородием ротмистром Смоляком.

Их высокоблагородие ротмистр Смоляк был недоволен. Минувшей ночью он со своими людьми ухитрился упустить буквально из рук двоих французских драгун при трех лошадях. Такая охулка сама по себе была непростительна, но много хуже казалось Смоляку то, что один из драгун был, вне всякого сомнения, тем самым до невозможности шустрым барином, который едва не пристрелил Смоляка после нападения на кирасирский конвой. Это черноусое лицо с надменно выпяченной нижней губой и презрительно сощуренными глазами Смоляк запомнил очень даже хорошо и точно знал, что минувшей ночью ошибки быть не могло. Обидчик, которому Смоляк поклялся отомстить страшной местью, был у него в руках и ухитрился ускользнуть.

Весь прошедший день Смоляк посвятил выслеживанию пана Кшиштофа. Он напал на его след и даже видел его один раз издалека, но возле болота опять потерял и до сих пор так и не смог отыскать. Теперь, после целого дня бесплодных поисков, Васька Смоляк в компании кузнеца из соседней деревни, по имени Илья, которого он именовал своим адъютантом, возвращался в свой лагерь, разбитый на дне лесного оврага.

– Мужики сказывали, – нарушил молчание “адъютант” Илья, – будто в Березовке мародеров человек двадцать вторую ночь ночует.

Он говорил не “мародеры”, а “миродеры” – так ему, вероятно, было понятнее.

Смоляк скривился: двадцать французских солдат при желании могли оказать весьма ощутимое сопротивление его “партии”, в которой насчитывалось всего около трех десятков вооруженных чем попало мужиков. Кроме того, у него на завтрашний день были совсем другие планы. Он уже понял, что его обидчик, московский барин с польским акцентом, почему-то всегда оказывается там же, где и шестой полк французских улан. Почему это происходит, Смоляк не знал, но считал такое пристрастие “своего” барина весьма для себя полезным.

– Ну-к, што теперь? – презрительно откликнулся он на замаскированное безразличным тоном предложение кузнеца. – Вона, в Гороховке их цельный полк. Может, ты и их повоевать хочешь? Силы у нас мало, Илюха. Только зря животы покладем, а толку никакого. Нету на то моего командирского согласия.

Илья украдкой вздохнул. Каторжная физиономия и манера ведения боевых действий “их высокоблагородия” нравились ему все меньше с каждым днем. Кузнец, как и добрая половина Смолякова отряда, начинал склоняться к мысли, что “их высокоблагородие” – никакое не благородие, а точно такой же “миродер”, как и французы, только свой, русский, из мужиков. Рассказы Смоляка о его военных подвигах уже не впечатляли людей так, как вначале, зато мелкий разбой, которым Смоляк занимался на дорогах, говорил сам за себя. Накануне Илья краем уха слышал, как двое мужиков подговаривались уйти от Смоляка и податься к гусарам, которые как будто партизанили где-то поблизости. Кузнец ничего не сказал об этом “их высокоблагородию”, но и уходить с мужиками не стал, поскольку все еще дорожил своим званием “адъютанта”.

– Завтра с утра, – сказал Смоляк, – в Гнилой лощине пошарим. Чует мое сердце, там он, нехристь, схоронился.

– Да что ты ищешь-то? – в сердцах спросил кузнец. – Чего ты к нему привязался? Да он, лягушатник, небось, давно уж до своих добег. Сам говоришь, в Гороховке ихнего брата целый полк. Там он, больше ему податься некуда.

– Это лягушатник не простой, – важно ответил Смоляк. – Не твоего ума дело, понял? Мой это лягушатник. Нужен он мне, и баста. И в Гороховке его нету, помяни мое слово. Завтра в Гнилую лощину пойдем.

Пользуясь темнотой, кузнец пожал плечами. По большому счету ему было все равно – идти в Гнилую лощину или лежать в землянке, почесывая поясницу. Он, конечно, предпочел бы пощупать топором обосновавшихся в Березовке “миродеров”, но спорить со Смоляком было не только бесполезно, но и очень опасно.

В это время со стороны Гороховки, где ночевал французский кавалерийский полк, послышалась приглушенная расстоянием ружейная пальба. Начавшись с нескольких данных вразброд выстрелов, она постепенно достигла густоты настоящего сражения, и так же постепенно пошла на убыль.

– Чего это они? – спросил Смоляк, но кузнец не успел ответить: со стороны деревни вдруг долетел удар такой силы, что даже находившиеся в двух верстах оттуда Смоляк и Илья невольно вздрогнули и пригнулись. Над лесом поднялось багровое зарево, в деревне еще несколько раз громыхнуло, и наступила тишина.

Взрыв порохового парка шестого уланского полка заставил насторожиться пана Кшиштофа. Не понимая, что произошло, Огинский пришпорил лошадь, инстинктивно стремясь поскорее выяснить причину взрыва. Что-то подсказывало ему, что там, вблизи центра событий, он будет в большей безопасности, чем на этой лесной дороге.

Это был тот самый случай, когда внутренний голос толкает человека на необдуманные поступки, чреватые самыми неприятными последствиями. Вглядываясь в разгоравшееся над вершинами деревьев дымное багровое зарево, пан Кшиштоф скакал прямо в руки Смоляка, который, поминутно оглядываясь назад, ехал ему навстречу по той же дороге, скрытый от “своего барина” уже только одним поворотом.

После ночного нападения на деревню из пятидесяти сабель, что были под началом Синцова, в строю осталось чуть более тридцати человек. Потери считались только убитыми; раненые не пожелали покинуть партию. Шестой уланский потерял почти половину своих лошадей, весь пороховой парк и не менее сотни человек убитыми. О результатах вылазки Синцову доложил казачий есаул с аккуратно перевязанной чистой тряпицей головой.

– Радость-то какая, ваше благородие, – закончил он, – что вы живым вернулись! Мы-то, грешным делом, вас похоронить успели. Как оно рвануло…

– Точно так, – язвительно перебил его Синцов, – как оно рвануло, так вы и штаны потеряли. Улепетывали без памяти, аники-воины… Ну, шучу, шучу! Вылазкой я доволен, а что убитые есть, так на то и война. Каждый из наших рубак пятерых лягушатников с собой прихватил – это ли не победа? Ну, ступай, есаул, ступай.

– Ты прямо полководец, – заметил Вацлав Огинский, садясь на привычное место у стены шалаша и отстегивая саблю. – Речи произносишь… Быть тебе генералом, не иначе.