Близкие люди - Татьяна Устинова

Степан тяжело поднялся со стула и подошел к креслу.

Наклонился и стал шарить. Бронзовое чудовище закатилось далеко, просто так не достать. Степан, кряхтя, встал на колени и полез под кресло.

– Слушай, Черный, – сказал он оттуда, – может, нам с ней просто поговорить, а? Ну, просто спросить, что все это означает? Что-то мне худо верится, что Сашка среди ночи едет в Сафонове, подкрадывается к мужику, толкает его так, что он падает, да еще точненько виском на плиту. И сразу отбрасывает копыта. Не зовет на помощь, не стонет, не орет. А?

С чудищем в руке он выбрался из-под кресла и сел на пол.

– Смотри-ка, – сказал он удивленно, – они даже не разбились. Только почему-то не идут.

– Идут, – возразил Чернов странным спазматическим голосом, – они идут, Паша. Просто ты их держишь вверх ногами.

– Ты катайся, – прокричала Ингеборга, – а я посижу немного! Что-то я устала! Я вот тут на лавочке посижу!

– Ладно! – издалека согласился великодушный Иван. – Только вы все равно на меня смотрите, хорошо?

– Хорошо! – пообещала Ингеборга, подруливая к лавочке.

Непривычные ноги закаменели в икрах, как будто она долго лезла в гору. Худая Иванова спина и синяя кепка “Рибок” скрылись за кустами и снова возникли с другой стороны аллеи.

Уговор был такой – туда и обратно. За пределы аллеи не выезжать, а Иван – Ингеборга это уже знала – всегда соблюдал условия договора, хотя на первой стадии отчаянно торговался, выклянчивая условия получше.

Весь в отца.

Помогая себе плечами, она с трудом стащила рюкзак с мокрой спины и отыскала в нем сигареты. Конечно, курить после физической нагрузки вредно, но что ж поделаешь, если хочется Кроме того, она честно заслужила небольшой перерыв. Они катались уже часа три, и все это время Ингеборга учила, наставляла, держала за руку, показывала, как именно нужно ставить ногу, чтобы обеспечить себе свободу маневра, как преодолевать препятствия, как правильно разворачиваться и тормозить.

Как она и предполагала, коньки у Ивана были очень дорогие, почти профессиональные, а умения – никакого. Однако он быстро и с энтузиазмом учился. Высунув от усердия язык, он по сто раз проезжал все те же десять метров, чтобы шикарно затормозить рядом с Ингеборгой. Худая спина под стильной майкой моментально стала мокрой, а ручка, похожая на прутик, дрожала у нее в руке от напряжения.

Он так старался, что на него жалко было смотреть.

– Ну как?! – развернувшись, заорал он с другого конца аллеи.

– Отлично! – прокричала она в ответ. Он все время требовал одобрения и участия. Наверное, если бы она не выражала его поминутно, он вообще не стал бы кататься.

Ребенок, обойденный вниманием взрослых. Славный, старательный, немножко капризный, очень упрямый одинокий ребенок.

Черт бы побрал его папашу!..

С утра он вновь полетел на работу, как будто от его приезда зависела по меньшей мере чья-то жизнь.

– У нас опять проблемы, – сообщил он удивленной Ингеборге и испуганному Ивану.

Может, у него и в самом деле неудачное время, а может, он всегда такой ненормальный?

Ингеборга наконец-то закурила и с удовольствием огляделась по сторонам. Народу в Парке Горького было не много – в основном мамы с колясками и какие-то неоперившиеся юнцы, намертво приросшие к пивным бутылкам. Интересно, кто-нибудь знает, как они выглядят без бутылки, засунутой в рот?

Сидеть на солнышке было тепло и приятно, лавочка была чистенькой и веселой, вполне готовой к летнему сезону. Неподалеку, за каменной балюстрадой, рабочие монтировали сцену – готовились к первомайским праздникам. Из кафе пахло жареным мясом и свежим хлебом.

Вообще говоря, поесть сейчас самое время…

Иван на полной скорости развернулся на сто восемьдесят градусов и поехал спиной вперед, вызвав панику у двух юных леди, старательно и безуспешно пытающихся разогнаться. Леди кинулись в разные стороны, и одна из них чуть не упала.

– Иван! – закричала Ингеборга. – Будь осторожен! Смотри по сторонам!

– Я классно развернулся?

– Да! Супер!

Газоны были зелеными и свежими, небо голубым и весенним, воробьи на балюстраде веселыми и беззаботными, как и полагается воробьям в апреле, когда тепло и кругом полно еды, и на душе у Ингеборги было, наверное, так же легко, как у воробьев.

Все отлично. Иван замечательный мальчик. С ним вполне можно ладить, особенно если не поддаваться умильной бабьей жалости, от которой хочется ронять на его золотистый затылок сладкие слезы, с утра до ночи кормить плюшками с изюмом, баловать, ухаживать и ничего не запрещать.

Несколько раз ей приходилось вполне серьезно себя останавливать, чтобы не начать проделывать все эти глупости, губительные для ребенка, как говаривала ее профессорша, доктор наук, сухарь и знаток всего на свете. Детей профессорша видала только из окна своей квартиры, расположенной на пятом этаже, когда их выводили гулять на унылые и чахлые просторы каменного сталинского двора.

Ингеборга усмехнулась.

Бог с ней, с профессоршей.

Помнится, еще царь Соломон утверждал, что “и это все пройдет”. Вот оно и прошло, в полном соответствии с цитатой. Ивана она будет воспитывать так, как считает нужным сама, и наплевать ей на великие авторитеты!

Именно поэтому сейчас они пойдут в кафе и станут есть шашлык с лавашем и запивать его кока-колой и заедать мороженым, а не поедут домой к правильному вегетарианскому борщу.

Вот так.

Интересно, что Она станет делать первого сентября, когда придется отдать Ивана в чьи-то чужие руки? Может быть, она даже не узнает, выпал ли у него последний молочный боковой зуб, который по-хорошему давно надо бы выдрать, только деловому папаше все недосуг. Чем она будет заниматься по вечерам, когда придет время читать Ивану про его любимых мумми-троллей? Куда она денет субботы и воскресенья, которые сейчас можно потратить на поход с Иваном в музей или Парк Победы, тем более его полоумного папаши, как правило, не бывает дома и по выходным?

Она не учла этого, когда согласилась посидеть с Иваном в качестве временной няньки. Тогда она была совершенно уверена, что это просто работа на лето за очень хорошие деньги, Вот дура. При чем тут деньги?..

– Пить хочу, – сказал рядом Иван и деловито полез в ее рюкзак. – А где наша вода?

– В наружном кармане, – ответила Ингеборга и добавила, больше для порядка:

– Когда лезешь в чужую сумку, нужно сначала спрашивать разрешения.

Смежив длинные светлые ресницы, Иван глотал воду, на мордахе у него было написано неописуемое блаженство.

– Я же не в чужую, – возразил он, отрываясь от бутылки и дыша тяжело, как набегавшийся жеребенок, – я же в нашу!..