Воин Доброй Удачи - Р. Скотт Бэккер

«Да, – решил он. – Нужен другой мир. Лучше».

Они легли вместе на широкой кровати, мать – опершись спиной на подушки, сын – у нее под боком. Оба молчали. Газовые занавеси на балконе смягчали холодный темный мрамор.

Принц-империал, не зная, чем заняться, принялся считать удары сердца, пытаясь постичь всю степень своего блаженства. Он насчитал три тысячи четыреста двадцать семь ударов, прежде чем из мрака появился Лорд Санкас с исполненным тревоги лицом.

– Он просто вышел из дворца.

Императрица сжалась, но не двинулась с места.

– И никто не посмел поднять на него руку?

– Никто.

– Даже Имхаилас?

Санкас кивнул:

– Имхаилас посмел, но ему никто не помог…

Келмомас чуть не скорчился от волнения.

«Прошу, прошу, прошу, пусть он умрет!»

Инрилатаса нет. Дядя изгнан. А когда умрет Имхаилас, это будет лучший из лучших дней!

Но мать подле него не двинулась с места.

– Он… Он в порядке?

– Гордость этого глупца поутихнет на месяц, но тело останется неприкосновенным. Могу я предложить, Ваша светлость, освободить его от командования?

– Нет, Санкас.

– Его подчиненные взбунтовались, Ваша светлость, и это очевидно всем. Его власть над ними, его командование сломлено.

– Я сказала, нет… Сломлено больше, чем его власть. Все мы сегодня опозорены.

Глаза патриция широко раскрылись.

– Конечно, Ваша светлость.

Неловкий момент, исполненный всем тем, что занимает место рухнувших надежд, прошел. По всему телу матери, охваченной горем, пробежали судороги. Эсменет стискивала и отпускала сына, сжимала и разжимала объятия, будто что-то внутри нее нащупывало дорогу, сделав ее руки своими пальцами, кожу ее – перчаткой. Потом она расслабилась, дыхание замедлилось. Даже сердце будто распухло и тяжело билось в груди.

И Келмомас каким-то образом понял, что она обрела покой в фатальной решимости.

– Ты верховный патриций, Санкас, – сказала она.

Мальчик чувствовал горячее дыхание на затылке и знал, что мать смотрит на него с грустью и восхищением.

– Ты принадлежишь одному из самых древних родов. Ты владеешь сферами… средствами, совершенно независимыми от Имперского аппарата. Я уверена, что ты обеспечишь меня всем необходимым.

– Все, что угодно, Ваша светлость.

Келмомас закрыл глаза от наслаждения, чувствуя, как материнские пальцы перебирают его кудри.

– Мне нужен человек, Санкас, – сказала она из темноты прямо над ним. – Один человек… Который может убить.

Длинная, признательная пауза.

– Какой-нибудь человек, который может убить другого, императрица.

Слова. Как пригоршня яда, способная перевернуть мир.

– Мне нужен способный человек. С выдающимися умениями.

Верховный патриций вытянулся, застыл.

– Да, – произнес он через силу. – Понимаю…

Лорд Биакси Санкас был сыном иного времени, обладая чувствительностью, которая никак не вписывалась в новые порядки. Он постоянно совершал странные поступки, которые поражали мальчика: не только осмеливался приближаться к императрице, но даже садился на край ее кровати. Вот и сейчас он посмотрел на нее с дерзкой непредвзятостью. Тусклый свет и изменчивые тени не приукрашивали его, прочертив длинные борозды по его лицу.

– Нариндар, – сказал он, важно кивнув.

Юный принц-империал всячески старался сохранить на лице скорбь. Ему не доводилось слышать никаких историй о нариндарах, фанатиках Культа, чье имя было синонимом ужаса до того, как отец раскрыл одного из шпионов Консульта.

Как много места оставляют люди своим страхам.

– Я могу устроить все, что желаете, Ваша светлость.

– Нет, Санкас. Это я должна сделать сама…

Она задержала дыхание, прикусив нижнюю губу.

– Это проклятие должно быть только моим.

Проклятие? Неужели мама должна быть проклята, чтобы убить дядю?

«Она не верит в это, – прошептал внутренний голос. – Не верит, что дунианин может быть искренним, не считая шрайю…»

– Понимаю, Ваша светлость, – сказал Биакси Санкас, кивнув с невеселой улыбкой, которая напомнила мальчику дядю Пройаса и его меланхоличную преданность. – И преклоняюсь перед Вами.

Келмомас повернул голову, чтобы увидеть слезы, застилавшие глаза матери. Становится все труднее находить способы, чтобы заставить ее плакать…

Она крепко прижала мальчика, словно он был единственной неповрежденной частью ее тела.

Изможденный патриций поклонился так низко, как того требовал джнан, и удалился, оставив императрицу наедине с ее горем.

Глава 9

Равнины Истиули

Форму добродетели очерчивает похоть.

Начало лета, 20-й год Новой Империи (4132 Год Бивня),

Верхняя Истиули

– Я дым, поднимающийся от ваших городов! – выкрикнул Нелюдь. – Я ужас, который пленяет! Красота, что гонит и понукает!

И они собрались перед ним, один – упав на колени, иные – держась поодаль с недоверием и страхом. Один за другим они открывали рты под его указующим перстом.

– Я лот!

Двенадцать путников, похожие на серые тени в облаках пыли, склонились в ритме напряженной ходьбы. Леса, обширные и густонаселенные, остались позади. Волнующееся море, на котором не остается следов, также лежало за спиной. Павшие по пути давно превратились в гниющие останки.

Степи расстилались, словно во сне.

Еды осталось мало. Ксонгис беспрестанно обследовал землю в поисках полевок и других грызунов, ведя отряд по ветру к той или иной высоко кружащей птице. Набредая на охотничьи угодья, он приводил Колдуна, чтобы разрыть землю, пока другие стояли наготове с оружием в руках. Магические огни вспахивали землю широкими пластами. Когда имперский охотник догадывался о случившемся, большая часть зверьков была уже убита, а остальных, оглушенных или изувеченных, было легко насадить на вертел. У Мимары, жадно поедавшей толстых крыс, лицо и пальцы лоснились от жира в вечернем сумраке. Но поскольку угодья попадались не всегда, путники складывали недоеденные остатки в свои сумки.

Вот это и убило Хиликаса: хворь от испорченного мяса.

От двенадцати осталось одиннадцать.

Ночью путь им освещали только звезды. Капитан говорил только с Клириком, изрекая продолжительные негромкие наставления, которых никто не мог разобрать. Остальные жались друг к другу, как потерпевшие кораблекрушение, жалкие кучки, разделенные бездной изнеможения. Галиан добивался расположения Ксонгиса и Покваса. Эта троица притесняла других мнительным тоном, насмехаясь над ними, а порой и нагло разглядывая, только чтобы отвести глаза, когда объект осмотра оборачивался к ним с вопросом. Конгер и Вонард редко заговаривали, но неизменно держались плечом к плечу, в пути и на привалах. Сарл сидел один, отощавший и уже гораздо менее склонный разыгрывать прежнюю роль сержанта. Мимара не раз замечала, как он смотрит на Капитана, но так и не смогла понять, что мелькает в его глазах – обожание или желание его убить.

Из Ущербов остался только Колл. Мимаре еще не приходилось встречать человека настолько обманчивого. Но он просыпался без слов и так же молча присоединялся к их долгому маршу. Казалось, что он отказался от речи, полагая, что все удовольствия принадлежат толстякам. Он бросил оружие и свой пояс, довольствуясь шнурком с эфеса своего палаша, который нес, примотав к голове, так что лезвие болталось без ножен у него за спиной.

Однажды Мимара заметила, как он сплевывает кровь. Десны его начали кровоточить.

О своем животе она старалась не думать.

Порой, бредя в пыльной прохладе утра или под резким иссушающим полуденным солнцем, она крепко зажмуривалась и открывала глаза, как узник, которому больше всего нужно поспать. Остальные устало тащились в пыли, рассеявшись по серовато-коричневой равнине, протянувшейся до выцветшего неба…

Они шли, словно во сне.

– Как я любил вас! – причитал Нелюдь. – Так сильно, что готов был свернуть горы!

Звезды пологом покрывали небо, и ночной купол мерцал бесчисленными точками света. В тени ненастоящего человека скальперы клонили свои головы, открывали рты с младенческой потребностью, с детским изумлением.

– Настолько, что отрекся от своих братьев!

Они с ликованием взмахивали руками, смеясь, восторженно вскрикивали.

– Настолько, что принял проклятие!

Колл взирал на них из темноты.

Колдун читал давно умерших поэтов, его голос звучал удивительно мягко и звонко. Рассуждал о метафизике, истории и даже астрологии.

Старик в полусгнивших лохмотьях. Древний маг-гностик.

Но больше всего – учитель.

– Кирри, – сказал он Мимаре как-то вечером. – Оно заостряет память, делает ее такой, будто… тебе ведомо все, что когда-либо узнал.

– Я счастлива, – ответила она, прижимаясь щекой к поднятым коленям.

Лучезарная улыбка осветила его бородатое лицо.

– Да… и я иногда.

Он на секунду нахмурился.