У смерти на краю. Тонечка и Гриша - Ирина Николаевна Пичугина-Дубовик

Морковка была хорошая, лук — тоже. Тоня посадила и картофель. Но участок был мал, и картофельные грядки скорее напоминали клумбу с красивыми белыми шапками цветов. Интересно, но Вера впервые оценила аромат цветов картофеля.

— Лизка, ты понюхай, они же духами пахнут, как та дама в Ворошилове, помнишь, я тебе рассказывала, вот так же и пахнут!

Лиза смеялась, убегала: что за глупости — нюхать картофель!

Иногда выбирались в лес.

Всё вокруг усыпано цветами: ирисы, белые и синие колокольчики, клевер, жёлтые «собачки», дикие пионы, огромные ромашки. Вместе с мамой собирали ягоды, было много белых грибов. Местные показали им болота с клюквой, морошкой. Но далеко ходить одни девочки не отваживались. Да и мама не велела.

А Григорий Сергеевич вечно был занят.

Хлопотное дело — руководить лагерем военнопленных, даже и таких дисциплинированных.

Даже и взнузданных твёрдой рукой «Полковника, господина Исиды».

Вот и август 1947 года. После запоздалой весны лето было ещё в разгаре. В дальневосточном разгаре, конечно. Зато дожди перестали! Но помидоры краснеть и не думали.

— Ничего, — говаривал папа Гриша, — мы их на зиму такими положим, они к зиме дозреют. Зимой у нас будут свои помидоры!

— Сливы у нас будут, — шептала Вера Лизе. — Зелёные сливы.

Та, прикрываясь ладошкой, смеялась.

Летом старенький доктор Есикава неожиданно стал учить русские слова. Он рисовал кистью чудесные смешные рисунки и просил Антонину Степановну называть, что это.

Сначала доктор написал дату. Тоня подумала.

— Сегодня?

— Си-ва-дня…

— Семья, — медленно и чётко произносит Тоня, с удивлением и удовольствием наблюдая, что под ударами кисти доктора на листе бумаги оживает изображение обнявшихся мужчины, женщины и ребёнка.

— Сем-ма, — старательно выговаривает маленький старичок.

— Дом, — говорит Тоня, увлекаясь игрой.

На бумаге около семьи возник японский «теремок» с загнутыми кверху углами крыши.

— Дом.

Вот стараниями доктора Ёсикавы мужчина на рисунке дарит сердце смущённой, но улыбающейся женщине.

— Любовь?

— Лубов…

Следующая картинка была неожиданной. Доктор нарисовал толстого весёлого зайца, скачущего по листу куда-то. Потом перечеркнул его и нарисовал лежащее безжизненное тельце с трогательно раскинутыми ушами. А рядом — человек с луком и стрелами. Тоню передёрнуло.

— Убил?

— Юби-ил…

— Странно. Что это на него нашло? — допытывалась Тоня у Григория Сергеевича.

— Он что, хочет у нас в городской больнице приём вести? И почему с переводчиком не учит?

Григорий Сергеевич пожимал плечами. Он не знал.

Суббота, девятое августа.

Антонина работает, как и всегда. Завтра — воскресенье, обещала девочкам сходить погулять. Но столько дел… Постирать и приготовить на неделю.

Ничего, всё успеет. Сегодня уйдёт пораньше.

Ближе к вечеру, когда Тоня уже собралась домой, к ней зашёл переводчик с приглашением заглянуть к доктору Ёсикаве. Недоумевая, что за срочность такая, она пошла в приёмный покой. Привычно скинув туфельки у двери и оставшись в белых носочках, прошла в приёмный покой.

Её приветствовали двое. Доктор и «господин Исида». Намётанным глазом Тоня определила, что доктор смущён сверх меры, а тот, второй — чернее ночи. Тоню просто с головой захлестнула волна тягучего ужаса. Что случилось?

Повинуясь мановению руки «Полковника», переводчик выскользнул на улицу. «Господин Исида» жестом предложил Тоне подойти к хорошо ей уже знакомому маленькому столику.

Доктор мягко опустился на пол перед столиком. Сел в традиционной японской позе на пятки. «Полковник» как-то судорожно расстегнул пуговицу нагрудного кармана френча и вытащил… небольшую истрёпанную по краям фотографическую карточку. Кинул на неё зовущий, тоскливый взгляд. Положил на стол и отошёл к окну. Встал там спиной к ним, ссутулившись, заложив руки за спину.

Тоня разглядывала карточку.

На фоне цветущего дерева стояли трое. Впереди — «господин Исида». Тоня с трудом узнала его в этом исполненном радости и довольства человеке. Чуть позади него стояла красивая японка в изящном европейском костюме и шляпе. Длинные волосы женщины были забраны в низкий пучок на шее. Рядом улыбалась хорошенькая девочка в кимоно. В руках она держала крохотный зонтик. От фотографии веяло семейным уютом.

Доктор ревниво переводил взгляд с фото на Тоню. Ждал, чтобы оценила. Потом достал стопку своих картинок, глянул.

— Сем-ма.

Тоня кивнула, что поняла.

— Лубов.

Опять кивок.

Тоня осознала, что приближается что-то невыносимо ужасное, ей захотелось оставить эту комнату со сгущающейся тяжёлой атмосферой, выскочить на воздух… Но она слушала дальше.

— Нагасаки, дом.

Тоня не хотела знать. Защищаясь от неизбежного, она выставила вперёд обе ладони, качала головой, но доктор гнул своё.

— Юби-ил…

— Их убили… — Голос Тони задрожал.

Она больше не могла выносить того, что тут происходило.

— Си-ва-дня…

— Сегодня?

Доктор положил поверх стопки знакомых картинок новую. На ней кудрявился похожий на гриб… взрыв?

Только тут Тоня поняла.

— Ядерная бомба, — помертвелыми губами молвила она.

Сегодня было 9 августа 1947 года. Два года назад, 9 августа 1945 года, мир ужаснулся второй атомной бомбардировке японского города. Теперь — Нагасаки.

Тоня вскинула глаза на фигуру у окна. Ей показалось, что плечи мужчины вздрагивают от сдерживаемых рыданий.

Это был предел. Умоляюще сложив руки перед собой, с побелевшим лицом и слезами на глазах Тоня поклонилась доктору и выскочила из комнаты.

Домой, домой!

Доктор смотрел ей вослед. Теперь она всё знает. Как правильно она всё поняла, какое горе, ужас и сочувствие отразились на её лице. Как тонко она поступила, не сказав ничего. Любое слово звучало бы фальшью. Такая трагедия!

Тонечка еле дождалась прихода Григория Сергеевича.

— Гриша, Гриша, мне всё рассказали! У «Полковника» американцы сожгли всю семью в Нагасаки! Атомной бомбой! Сегодня у него день траура по погибшим. Вот почему он тебе помогает. Он сделал выбор между американцами и русскими.

Тоню просто трясло.

— Тося, Тося, ну же, успокойся!

Григорий Сергеевич обнял жену. Она прильнула к нему, ища утешения от всех ужасов и мерзостей этого страшного и жестокого мира.

— Гриша, милый, мне его так жаль, так жаль… Ох, Гриша. Как подумаешь, что он испытал, когда узнал, что жена и дочь… Что весь город за мгновение… — всхлипнула она.

— Тоня, это война. Поганая война. Вот сидела бы Япония тихо, не было бы и этих смертей. Сами на рожон, черти мелкие, полезли! Ну, не плачь, не плачь, родная моя, дорогая, Тонечка… Мы вместе, мы всё прошли и пройдём всё, что нам выпадет. Мы будем жить. Мы всегда будем вместе.

— Вместе. Всегда. Обещай мне!

— Я обещаю.

— Гриша, он её фотокарточку в кармане носит, прямо на сердце, как и ты носил! — прошептала Тоня своё сокровенное и опять разрыдалась. — Как и ты…

Гриша молча крепко-крепко прижимал Тонечку к себе. Никто не сможет отнять её у него!

Никогда!

Летняя ночь августа 1947 года.