1612. Минин и Пожарский. Преодоление смуты - Андрей Савельев

Разрушение Храма Христа Спасителя (5 декабря 1831 г.)

Все это насилие над русской традицией оказалось для переделки мировоззрения русских людей почти безрезультатным. Перепись 1937 года показала, что из 30 млн. неграмотных граждан СССР старше 16 лет 84 % (или 25 млн.) признали себя верующими, а из 68,5 млн. грамотных – 45 % (или более 30 млн.). Таким образом, 55 миллионов взрослого населения страны не поддались массированной обработке безбожников и имели мужество в опросных листах причислять себя к верующим!

По причине бессмысленности агрессивного безбожия, со второй половины 1930-х годов активность Союза воинствующих безбожников резко снизилась, а потом и вовсе прекратилась. В 1935 г. суммы взносов, собиравшихся в СВБ, сократились в 10 раз. Возникла даже пропагандистская «мода» на сравнение коммунизма с ранним христианством и признание их близости.

Советская власть, прочувствовав несгибаемость русского мировоззрения, начала заигрывать с ним, искать возможности поддержки у русской Традиции. Если в 1931 году коллегия ОГПУ вынесла приговор по «академическому делу» ученых-историков, обвиненных в организации монархического заговора, то через несколько лет все арестованные по этому делу были оправданы и обласканы властью.

Пролетарской мифологии приходил конец. В 30-е годы Советская власть обнаружила, что русскую аристократическую культуру вовсе нет надобности «сбрасывать с корабля истории». Напротив, эта культура создавала единство нации и требовала всяческой пропаганды. Именно поэтому в 1931 году в Москве и Ленинграде были созданы институты философии, литературы и истории (ИФЛИ), в столице основаны Московский областной педагогический институт и издательство «Просвещение», возникла система всеобщей военно-патриотической подготовки, в частности, комплекс «Готов к труду и обороне».

К трагическим событиям 1941 года Россия пришла с чудовищными потерями: из 40 тыс. православных храмов действовало около 100. Но воинствующее безбожие отошло в прошлое, а в школе преподавали Великую русскую литературу и воспитывали подрастающее поколение на героических примерах русской истории.

Советская власть на рубеже 20–30-х годов XX века сделала мучительный для нее выбор в пользу некоторых элементов Традиции и против нигилизма, направив репрессии преимущественно на деструктивные элементы, подмывавшие единство нации накануне мировой войны. Экспроприация сельских тружеников фактически создала промышленную основу Советской власти и была для большевиков неизбежной мерой, следствием выбора 1917 года, который на целый век предопределил продовольственную скудость коммунистического режима.

Впоследствии репрессии не раз вновь обращались против Традиции, но уже никогда Традиция не третировалась так, как в 20-е годы, а антигосударственный нигилизм был подавлен на десятилетия. Шаткость власти проявилась только после того, как нигилизм воспроизвелся в новых поколениях. И тогда власть решила, что Традиция для нее опаснее нигилизма. Результатом было разрушение страны на рубеже 80–90-х годов.

Масштабные репрессии не смогли выбить из русского народа его любви к Родине-матушке, поколебав разве что большевистскую элиту. Катастрофа 1941 года была платой за расправу над Традицией: у Красной Армии в начале войны было в достатке техники, но не было подготовленных военных кадров и того стойкого народного воинства, которым веками славилась Русская земля. Перед лицом этой катастрофы Сталин обратился к народу не только со ставшим привычным «товарищи», а и со стародавним «братья и сестры».

Большевистский нигилизм сильно подорвал, но не сломил русскую Традицию. Инстинкт власти в условиях войны вынудил ее опереться именно на Традицию. Силой русского духа, на который, в конце концов, оперлась Советская власть, а не «классовой чисткой», была обеспечена Великая Победа 1945 года.

Убийство Кирова: крах романтического большевизма

Убийство «любимца партии» Сергея Мироновича Кирова (настоящая фамилия – Костриков) продолжает волновать исследователей и любителей отечественной истории, потому что отмечает очередной поворот в судьбе нашей страны. В этом повороте можно углядеть множество деталей, учащих зорко видеть подспудные течения во власти и ждать от нее самых неожиданных шагов. Можно быть уверенным, что убийство любого видного политического деятеля не будет оценено властью как бытовое, а непременно превратится в повод для решения каких-то своих внутренних проблем.

Так и убийство Кирова, изобилующее таинственными совпадениями и недомолвками, показывает нам излом в родной истории – переход сталинизма от политических методов борьбы с внутрипартийной оппозицией к прямому уничтожению своих недавних соратников и решительному утверждению политического единства государства. За этим убийством видят то коварные планы самого Сталина, то провокацию Троцкого, то антисталинский заговор. Что наверняка, так это обстановка крайней напряженности, взорвавшаяся после убийства Кирова и превратившая страну на многие годы в военный лагерь, отчаянно уничтожавший малейшие (и зачастую мнимые) признаки внутреннего врага, а потом – сражавшийся с фашистским вторжением.

Судьба Кирова как бы готовила его к тому, чтобы стать знаковой фигурой в политических «раскладах» того времени и превратиться в «мученика», поминаемого во всех большевистских святцах. Это был новый образ жертвы, лучащейся жизнью: чуждый всякому аскетизму политик нового типа, в образе которого не было никаких признаков изнурения подпольем и тюрьмами, через которые Киров прошел неоднократно, начиная с участия в бунтах 1905 года. Из большевистского лидера среднего звена Киров после Гражданской войны быстро превратился в видного партийного лидера за счет своей «кавказской» биографии и тесной связи с северокавказскими и закавказскими парторганизациями. В 1926 г. Киров стал первым секретарем Ленинградского губкома (обкома) и горкома партии и Северо-Западного бюро ЦК ВКП(б). В 1930 году Киров – член Политбюро, а в 1934-м – секретарь Политбюро, член Оргбюро ЦК ВКП(б), член Президиума ЦИК СССР.

Сталин и Киров на Ленинградском вокзале, 1928 год

Этой карьерой Киров во многом обязан Сталину, но также и своему образу, олицетворявшему «большевистскую мечту»: кто был ничем, тот станет всем. Киров не только жил в московской квартире Сталина и на его сочинской даче, но и ходил с вождем в баню, чего другие близкие партийные товарищи никогда не удостаивались. Однако, превратившись в любимца партии, Киров перестал быть для Сталина удобной фигурой. У молодого лидера появилась самостоятельная позиция и перспектива в будущем возглавить партию после Сталина или вместо него.

В начале 1935 года планировался перевод Кирова в Москву. Готовилась большая чистка ленинградской парторганизации от зиновьевцев. Киров тормозил их аресты, не жаждал крови оппонентов и сам ничего не боялся – как сильный и непуганый зверь. Киров как бы создавал альтернативный образ вождя в противовес сталинской склонности к администрированию и тиранической форме властвования. Киров, напротив, был, скорее, партийным популистом – простым в общении и доступным для простых людей.

Судя по повадкам большевиков, выработанным в годы гражданской войны и красного террора, убить своего близкого соратника, исходя из политической целесообразности, ничего не стоило. Тем более, что для Сталина Киров мог быть очень опасным конкурентом. На XVII партсъезде в январе 1934 г. тайные выборы членов ЦК дали неожиданный результат – четверть делегатов (292 из 1225) проголосовала против Сталина. Против Кирова было подано всего 6 голосов.

С. М. Киров выступает на XVII съезде ВКП(б) (Москва, 1934 г.)

В своих воспоминаниях Хрущёв считал доказанным, что убийство Кирова было подготовлено руководителем ОГПУ Ягодой, действовавшим по секретному поручению Сталина. Исполнение этого поручения дорого обошлось и самому Ягоде, которого на процессе «правотроцкистского блока» в марте 1938 года вынудили признаться в организации убийства Кирова. Ягода, будто бы по указанию лидеров «право троцкистского центра» Бухарина и Рыкова, не препятствовал теракту. В 1953 году на Западе вышла книга «Тайная история сталинских преступлений», где беглый работник НКВД А. Орлов утверждал, что убийца Николаев был отобран Ягодой, а потом настроен соответствующим образом штатным провокатором.

Хрущев всегда помнил свой страх перед Сталиным и готов был любой факт истолковывать против запугавшего его тирана. Верить домыслам Хрущева было бы опрометчивым: он сам был причастен к преступлениям сталинизма, но ни в чем так и не покаялся. Признания Ягоды тоже немногого стоят, поскольку были оглашены в целях расправы над политическими соперниками Сталина, а сам Ягода мог быть подвергнут воздействию любой степени мучительности или оказаться перед выбором между немедленной смертью и лжесвидетельством. Версия Орлова также шита белыми нитками, поскольку в ней прослеживается явный политический заказ и стремление преуспеть на литературном поприще, получив на сенсации солидный гонорар.