Песни. Стихотворения - Владимир Высоцкий

«Я скачу позади на полслова…»

Я скачу позади на полслова,На нерезвом коне, без щита, —Я похож не на ратника злого,А скорее – на злого шута.

Бывало, вырывался я на корпус,Уверенно, как сам великий князь,Клонясь вперед – не падая, не горбясь,А именно намеренно клонясь.

Но из седла меня однажды выбили —Копьем поддели, сбоку подскакав, —И надо мной, лежащим, лошадь вздыбили,И надругались, плетью приласкав.

Рядом всадники с гиканьем дикимКопья целили в месиво тел.Ах дурак я, что с князем великимПоравняться в осанке хотел!

Меня на поле битвы не ищите —Я отстранен от всяких ратных дел, —Кольчугу унесли – я беззащитенДля зуботычин, дротиков и стрел.

Зазубрен мой топор, и руки скручены,Ложусь на сбитый наскоро настил,Пожизненно до битвы недопущенныйЗа то, что раз бестактность допустил.

Назван я перед ратью двуликим —И топтать меня можно и сечь.Но взойдет и над князем великимОкровавленный кованый меч!..

Встаю я, отряхаюсь от навоза,Худые руки сторожу кручу,Беру коня плохого из обоза,Кромсаю ребра – и вперед скачу.

Влечу я в битву звонкую да манкую —Я не могу, чтоб это без меня, —И поступлюсь я княжеской осанкою,И если надо – то сойду с коня!

Я не успел

(Тоска по романтике)

Болтаюсь сам в себе, как камень в торбе,

И силюсь разорваться на куски,

Придав своей тоске значенье скорби,

Но сохранив загадочность тоски…

Свет Новый не единожды открыт,А Старый весь разбили на квадраты,К ногам упали тайны пирамид,К чертям пошли гусары и пираты.

Пришла пора всезнающих невежд,Всё выстроено в стройные шеренги,За новые идеи платят деньги —И больше нет на «эврику» надежд.

Все мои скалы ветры гладко выбрили —Я опоздал ломать себя на них;Всё золото мое в Клондайке выбрали,Мой черный флаг в безветрии поник.

Под илом сгнили сказочные струги,И могикан последних замели,Мои контрабандистские фелюгиХудые ребра сушат на мели.

Висят кинжалы добрые в углуТак плотно в ножнах, что не втиснусь между.Смоленый плот – последнюю надежду —Волна в щепы разбила об скалу.

Вон из рядов мои партнеры выбыли —У них сбылись гаданья и мечты:Все крупные очки они повыбили —И за собою подожгли мосты.

Азартных игр теперь наперечет,Авантюристов всех мастей и рангов…По прериям пасут домашний скот —Там кони пародируют мустангов.

И состоялись все мои дуэли,Где б я почел участие за честь.Там вызвать и явиться – всё успели,Всё предпочли, что можно предпочесть.

Спокойно обошлись без нашей помощиВсе те, кто дело сделали мое, —И по щекам отхлестанные сволочиБессовестно ушли в небытиё.

Я не успел произнести: «К барьеру!» —А я за залп в Дантеса всё отдам.Что мне осталось – разве красть химеруС туманного собора Нотр-Дам?!

В других веках, годах и месяцахВсе женщины мои отжить успели, —Позанимали все мои постели,Где б я хотел любить – и так, и в снах.

Захвачены все мои одра смертные —Будь это снег, трава иль простыня, —Заплаканные сестры милосердияВ госпиталях обмыли не меня.

Мои друзья ушли сквозь решето —Им всем досталась Лета или Прана, —Естественною смертию – никто,Все – противоестественно и рано.

Иные жизнь закончили свою —Не осознав вины, не скинув платья, —И, выкрикнув хвалу, а не проклятья,Беззлобно чашу выпили сию.

Другие – знали, ведали и прочее, —Но все они на взлете, в нужный год —Отплавали, отпели, отпророчили…Я не успел – я прозевал свой взлет.

«Водой наполненные горсти…»

Водой наполненные горстиКо рту спешили поднести —Впрок пили воду черногорцы,И жили впрок – до тридцати.

А умирать почетно былоСредь пуль и матовых клинков,И уносить с собой в могилуДвух-трех врагов, двух-трех врагов.

Пока курок в ружье не стерся,Стрелял и с седел и с колен, —

И в плен не брали черногорца —Он просто не сдавался в плен.

А им прожить хотелось до́ ста,До жизни жадным, – век с лихвой, —В краю, где гор и неба вдосталь,И моря тоже – с головой:

Шесть сотен тысяч равных порцийВоды живой в одной горсти…Но проживали черногорцыСвой долгий век – до тридцати.

И жены их водой помянут;И прячут их детей в горахДо той поры, пока не станутДержать оружие в руках.

Беззвучно надевали траур,И заливали очаги,И молча лили слезы в тра́ву,Чтоб не услышали враги.

Чернели женщины от горя,Как плодородная земля, —За ними вслед чернели горы,Себя огнем испепеля.

То было истинное мщенье —Бессмысленно себя не жгут:Людей и гор самосожженье —Как несогласие и бунт.

И пять веков – как божьи кары,Как мести сына за отца —Пылали горные пожарыИ черногорские сердца.

Цари менялись, царедворцы,Но смерть в бою – всегда в чести, —Не уважали черногорцыПроживших больше тридцати.

«Слева бесы, справа бесы…»

Слева бесы, справа бесы.Нет, по новой мне налей!Эти – с нар, а те – из кресел, —Не поймешь, какие злей.

И куда, в какие дали,На какой еще маршрутНас с тобою эти вралиПо этапу поведут?

Ну а нам что остается?Дескать, горе не беда?Пей, дружище, если пьется, —Все – пустыми невода.

Что искать нам в этой жизни?Править к пристани какой?Ну-ка, солнце, ярче брызни!Со святыми упокой…

«Когда я об стену разбил лицо и члены…»

…Когда я о́б стену разбил лицо и членыИ всё, что только было можно, произнес,Вдруг – сзади тихое шептанье раздалось:«Я умоляю вас, пока не трожьте вены.

При ваших нервах и при вашей худобеНе лучше ль – чаю? Или – огненный напиток…Чем учинять членовредительство себе —Оставьте что-нибудь нетронутым для пыток».

Он сказал мне: «Приляг,Успокойся, не плачь!»Он сказал: «Я не врач —Я твой верный палач.Уж не за́ полночь – за три, —Давай отдохнем:Нам ведь все-таки завтраРаботать вдвоем…»

Чем черт не шутит – может, правда выпить чаю,Раз дело приняло подобный оборот?«Но только, знаете, весь ваш палачий родЯ, как вы можете представить, презираю!»

Он попросил: «Не трожьте грязное белье,Я сам к палачеству пристрастья не питаю.Но вы войдите в положение мое:Я здесь на службе состою, я здесь пытаю.

Молчаливо, прости,Счет веду головам.Ваш удел – не ахти,Но завидую вам.Право, я не шучу —Я смотрю делово:Говори – что хочу,Обзывай хоть кого…»

Он был обсыпан белой перхотью как содой,Он говорил, сморкаясь в старое пальто:«Приговоренный обладает как никтоСвободой слова – то есть подлинной свободой».

И я избавился от острой неприязниИ посочувствовал дурной его судьбе.Спросил он: «Как ведете вы себя на казни?»И я ответил: «Вероятно, так себе…

Ах, прощенья прошу, —Важно знать палачу,Что когда я вишу —Я ногами сучу.Кстати, надо б сперва,Чтоб у плахи мели, —Чтоб, упавши, главаНе валялась в пыли».

Чай закипел, положен сахар по две ложки.«Спасибо…» – «Что вы! Не извольте возражать!Вам скрутят ноги, чтоб сученья избежать.А грязи нет – у нас ковровые дорожки».

«Ах, да неужто ли подобное возможно!» —От умиленья я всплакнул и лег ничком, —Потрогав шею мне легко и осторожно,Он одобрительно поцокал языком.

Он шепнул: «Ни гугу!Здесь кругом – стукачи.Чем смогу – помогу,Только ты не молчи.Стану ноги пилить —Можешь ересь болтать, —Чтобы казнь отдалить,Буду дальше пытать».

Не ночь пред казнью – а души отдохновенье, —А я уже дождаться у́тра не могу.Когда он станет жечь меня и гнуть в дугу,Я крикну весело: «Остановись, мгновенье!»

И можно музыку заказывать при этом —Чтоб стоны с воплями остались на губах, —Я, признаю́сь, питаю слабость к менуэтам,Но есть в коллекции у них и Оффенбах.

«Будет больно – поплачь,Если невмоготу», —Намекнул мне палач.«Хорошо, я учту».Подбодрил меня он,Правда, сам загрустил:«Помнят тех, кто казнен,А не тех, кто казнил».

Развлек меня про гильотину анекдотом,Назвав ее карикатурой на топор.«Как много миру дал голов французский двор!» —И посочувствовал убитым гугенотам.

Жалел о том, что кол в России упразднен,Был оживлен и сыпал датами привычно.Он знал доподлинно – кто, где и как казнен,И горевал о тех, над кем работал лично.

«Раньше, – он говорил, —Я дровишки рубил, —Я и стриг, я и брил,И с ружьишком ходил, —Тратил пыл в пустотуИ губил свой талант, —А на этом посту —Повернулось на лад».

Некстати вспомнил дату смерти Пугачева,Рубил – должно быть, для наглядности – рукой,А в то же время знать не знал, кто он такой, —Невелико образованье палачово.

Парок над чаем тонкой змейкой извивался…Он дул на воду, грея руки о стекло, —Об инквизиции с почтеньем отозвался,И об опричниках – особенно тепло.

Мы гоняли чаи, —Вдруг палач зарыдал:Дескать, жертвы мои —Все идут на скандал.«Ах вы тяжкие дни,Палачова стерня!Ну за что же ониНенавидят меня!»

Он мне поведал назначенье инструментов, —Всё так нестрашно, и палач – как добрый врач.«Но на работе до поры всё это прячь,Чтоб понапрасну не нервировать клиентов.

Бывает, только его в чувство приведешь,Водой окатишь и поставишь Оффенбаха —А он примерится, когда ты подойдешь,Возьмет и плюнет, – и испорчена рубаха!»

Накричали речейМы за клан палачей,Мы за всех палачейПили чай – чай ничей.

Я совсем обалдел,Чуть не лопнул крича —Я орал: «Кто посмелОбижать палача!..»

…Смежила веки мне предсмертная усталость,Уже светало – наше время истекло.Но мне хотя бы перед смертью повезло:Такую ночь провел – не каждому досталось!

Он пожелал мне доброй ночи на прощанье,Согнал назойливую муху мне с плеча…Как жаль – недолго мне хранить воспоминаньеИ образ доброго, чудно́го палача!

«Упрямо я стремлюсь ко дну…»