Три - Сара Лотц

Глядя на то, как разговаривает сурработ Айкао Ури, приходишь в замешательство. Проходит несколько секунд, прежде чем мозг приспосабливается и ты понимаешь, что… что-то не так в этой — во всех остальных смыслах — яркой женщине. Модуляции ее голоса лишены эмоций, ее жесты на какую-то долю секунды задерживаются, теряя от этого свою убедительность. И еще у нее мертвый взгляд.

Айкао открыто признает, что заказала собственного сурработа, после того как стало известно, что выживший при катастрофе самолета «Сан Эйр» Хиро Янагида будет общаться только через своего андроидного двойника, созданного его отцом — знаменитым экспертом в области робототехники. Айкао считает, что, разговаривая через сурработов, которые управляются дистанционно с помощью сверхсовременной видеокамеры и устройства воспроизведения голоса, «мы становимся ближе к чистоте бытия».

И Айкао не единственная, кто выбрал такую «чистоту бытия». Знаменитые на весь мир своим экстравагантным чувством вкуса молодые японские законодатели мод также подхватили повальное увлечение сурработами. Те, кто не может позволить себе собственного двойника (самая простая андроидная копия стоит до сорока пяти тысяч долларов), просто покупают реалистичных манекенов и секс-кукол и далее модифицируют их. Улицы вокруг Хараюку, где традиционно собираются участники костюмированных представлений, переодевающихся персонажами манга и аниме, кишат модниками, мужчинами и женщинами, которые горят желанием выставить напоказ свои версии сурработного сумасшествия, называемого также «культ Хиро».

Говорят также, что некоторые женские музыкальные группы, такие как очень популярные ансамбли «АКВ 48» и «Санни Джуниорс», уже создают собственные сурработные номера, основанные только на танце и беззвучном синхронном шевелении губами.

В середине апреля я вылетела в Кейптаун, Южная Африка, для встречи с Винсентом Кати, частным детективом, нанятым для того, чтобы выяснить местонахождение неуловимого Кеннета Одуа — так называемого четвертого всадника.

Зона прибытия в интернациональном аэропорту Кейптауна кишит энергичными и назойливыми туристическими гидами, которые орут: «Такси, мадам?» — и размахивают у меня перед носом флаерами на «Туры по Каелитши — все включено». Несмотря на всеобщий хаос, в толпе легко заметить Винсента Кати — частного сыщика, согласившегося несколько дней сопровождать меня по Кейптауну. При росте за метр девяносто и весе под сто пятьдесят килограммов он возвышается над водителями такси и туроператорами, словно башня. Он приветствует меня широкой улыбкой и немедленно берет под контроль мой багаж. Проталкиваясь через толпу к автостоянке, мы обмениваемся дежурными фразами. Неподалеку прохаживаются двое усталых полицейских в синей униформе, которые смотрят на каждого подозрительно, однако ни они, ни таблички, предупреждающие вновь прибывших «не вступать в контакт с незнакомыми людьми», похоже, не отпугивают местных аферистов. Винсент отбрасывает с дороги парочку самых навязчивых, коротко бросив: «Воертсек».

Я измождена шестнадцатичасовым перелетом и до смерти хочу выпить чашечку кофе и принять душ, но, когда Винсент спрашивает, не желаю ли я прямиком отправиться на место крушения самолета «Далу Эйр», прежде чем поселяться в гостиницу, я с готовностью соглашаюсь. Он одобрительно кивает и подталкивает меня к своей машине — блестящему черному BMW с тонированными окнами.

— Здесь нас никто не рассмотрит, — говорит он. — Будем выглядеть как политики.

Он выдерживает паузу и, взглянув на меня, закатывается хохотом. Я опускаюсь на сиденье пассажира и отмечаю для себя, что на приборной доске установлена крупнозернистая фотография Кеннета Одуа, снятая, когда ему было четыре года.

Когда мы покидаем аэропорт и выруливаем на автомагистраль, я замечаю вдалеке Столовую гору, за вершину которой зацепилось облако. Дело идет к зиме, но небо над головой безупречно голубое и прозрачное. Винсент сворачивает на шоссе, и в глаза мгновенно бросаются явные признаки ужасной бедности. Аэропорт, возможно, и построен по последнему слову техники, но по обе стороны дороги стоят покосившиеся ветхие лачуги, и Винсенту приходится резко тормозить, когда поток машин зигзагом начинает перебегать маленький мальчик, который тянет за собой на веревке собаку.

— Здесь недалеко, — говорит Винсент, цокая языком, потому что ему приходится справа обгонять забитый пассажирами ржавый микроавтобус, который нахально едет в левом ряду, предназначенном для скоростного движения.

Я спрашиваю, кто его нанял искать Кеннета, но он только улыбается и качает головой. Журналист, который дал мне координаты Винсента, уверял, что тому можно доверять, но меня все равно не покидает беспокойство. Я задаю вопрос о сообщениях насчет того, что многие охотники за Кеннетом были здесь ограблены.

Он вздыхает.

— Пресса преувеличила. В беду попадали только те, кто вел себя уж больно глупо.

Я спрашиваю, верит ли он сам, что Кеннет на самом деле где-то бродит.

— Это не важно, во что верю лично я. Может быть, ребенок где-то здесь, может быть — нет. Но если его можно найти, я его найду.

Мы съезжаем с шоссе, и справа я вижу край громадной территории, забитой небольшими каменными домиками, хижинами из жести и досок, а также бесконечными рядами туалетных кабинок, которые напоминают будки часовых.

— Это и есть Каелитши?

— Да.

— И сколько вы уже ищете его?

— С самого начала. И это не было развлекательной прогулкой. Сначала были даже проблемы и неприятности со стороны членов мусульманской общины, которые пытались запретить людям говорить с нами, с теми, кто искал его.

— Почему?

— У вас в Америке такого нет? Хм… Эти возмутители спокойствия полагали, что Кеннет мог быть мусульманином. Они возражали против приезда сюда американцев и заявляли, что он был одним из их посланников. Потом было публично объявлено, что он из христианской семьи, и теперь им все по барабану!

Новый взрыв смеха.

— Насколько я понимаю, вы — человек нерелигиозный.

Он сразу делается серьезным.

— Нет. Я слишком много видел.

Он поворачивает направо, и через несколько минут мы оказываемся в сердце жилого поселка. Грунтовые дороги, извивающиеся среди бесконечных рядов лачуг, не имеют обозначений. Попадается много эмблем кока-колы, большинство из которых налеплено на морские контейнеры: я догадываюсь, что они представляют собой импровизированные магазины. Несколько маленьких детей в грязных шортах машут машине рукой и улыбаются, а затем с улюлюканьем бросаются вслед за нами. Винсент съезжает на обочину, протягивает одному из них десять рэндов и поручает присматривать за BMW. Парнишка гордо выпячивает грудь и согласно кивает.

В нескольких сотнях метров от нас вдоль ряда лавок уличных торговцев, продающих свой незамысловатый товар, припаркован туристский автобус. Я вижу, как супружеская пара из Штатов выбирает проволочную скульптурку самолета и начинает торговаться с продавцом.

— Отсюда мы пойдем пешком, — говорит Винсент. — Держитесь возле меня и не встречайтесь глазами ни с кем из местных.

— О’кей.

Он снова смеется.

— Да не нервничайте вы так, все будет хорошо!

— Вы живете здесь?

— Нет. Я живу в Гугсе. В Гугелету.

Я видела воздушную съемку того места, где упал самолет, оставивший за собой на поверхности широкую рваную борозду, но здесь явно живут упорные люди, и теперь уже почти не осталось следов разрушений. Начато строительство новой церкви, а на местах, где бушевал пожар, уже повырастали новые хижины. В центре всего этого нелепо торчит сияющая пирамида из черного стекла, на которой выгравированы имена погибших (включая и Кеннета Одуа).

Винсент опускается на корточки и проводит пальцами по земле, просеивая ее.

— Здесь все еще находят всякие остатки. Кости и кусочки металла. Они как-то вырываются на поверхность. Как у человека, когда у него рана. Или заноза. Земля исторгает это из себя.

Когда мы приходим обратно и снова возвращаемся на шоссе, настроение у нас подавленное. Мимо проносятся новые микроавтобусы, забитые людьми, которые едут в город. Навстречу нам летит Столовая гора, но сейчас облако уже скрывает ее пресловутую плоскую вершину.

— Я отвезу вас в гостиницу, а вечером отправимся на охоту, о’кей?

Набережная Кейптауна, где расположен мой отель из стекла и бетона, представляет собой невероятный контраст с тем местом, где мы только что были. Как будто совершенно другая страна. Трудно поверить, что все эти модные магазины и пятизвездочные рестораны находятся в нескольких минутах езды на такси от беспросветной нищеты предместий.

Я принимаю душ, а затем спускаюсь в бар, где делаю несколько звонков, пока дожидаюсь Винсента. Здесь уже сидят несколько небольших групп мужчин среднего возраста, и я изо всех сил стараюсь услышать, о чем они говорят. Среди них много американцев.