Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

class="p">Неподвижный человек все еще смотрел на Алеся и оценивал:

«До чего похож на прадеда, на Акима. Даже жесты. Даже мане­ры. Даже голос. Волосы, правда, и у невестки каштановые, но это не от нее... Такие вот у Акима, у отца, были... И не избалован. Со­колятник, как прадед... Манеры только похуже: величия мало. Это уж от проклятого века... Все от Акима... Нет, не все... У того были синие глаза, а у этого серые, от матери... Значит, дрянь внук, ведь это женщине хорошо, а мужчине, да еще Загорскому, — н-нет... Будет как сынок: ни теплый, ни холодный... Да еще, упаси бог, в церковь потащится... К крысам, к племянничку-капралу Курьяна... Что ж, будем ждать правнука. Лет двадцать пять поживу, если све­топреставления не будет... С такими правителями».

И, словно сразу потеряв всякий интерес к Алесю, сразу вер­нувшись в пестро-холодный ряд своих дней, преисполненных хо­лодной властью, искусством, мизантропией и спокойным созер­цанием человеческой низости, он стукнул по мраморным плитам:

— Так тому и быть... Идем, князь...

Это «князь» прозвучало ровно, спокойно.

Вежа бросил уток на пушечный ствол и пошел впереди, выти­рая ладони кружевным платочком. Пошел, не интересуясь, идет за ним кто-то или нет.

Косюнька осталась среди двора, и только Алма побежала за дедом, изредка оглядываясь на внука, будто не понимая, что свя­зывает его со стариком и что вообще надо с ним делать: кусать за икры или униженно поджимать хвост...

— Собака?.. Кто позволил?

— Никто, ответил Алесь, глядя прямо ему в глаза. — Я по­думал, что если вы не хотите видеть людей, так, может, собака сде­лает хоть немного разнообразным наше времяпрепровождение?

— Ты прав, — согласился старый князь. — Собачья низость не так режет глаз. Она — врожденная... Довольно милая собачка.

Вышли из тоннеля, и тут взору открылся партерный фасад дворца, огромный, трехэтажный, с круглым бельведером, который был крыт золотом.

Начинал все это еще Аким, начинал в стиле барокко. Но време­на менялись, на смену первому этажу, на смену времен Растрелли, пришел классицизм, и новый зодчий гармонично продлил здание во времени, не нарушив его единства: так легковесно утонченная юность уступает место мудрой и возвышенной зрелости, образуя вместе с нею одну жизнь.

От здания хороводом шли мраморные статуи. Полукругом стояли на первой балюстраде, спускались вниз — итальянские и античные, из более дешевых, шли вокруг первого партера, где был ровный зеленый ковер. Беломраморной пеной окаймляли вторую террасу. Шли вокруг второго партера. А там третьего. Улыбались лица богинь. Сурово поглядывали лица богов, мужественно — лица героев. А по сторонам шли вдоль партеров три вала деревьев, как три волны, подступающие к берегу, — одна выше другой.

— С южного фасада есть каскад, — сурово пояснил дед. — Сотня статуй. Некоторые с механизмами. Не будешь ухаживать, погубишь — грош тебе цена.

Алесь молчал. Ему не хотелось говорить с этим человеком. А князь, казалось, не замечал.

Четвертая балюстрада обрывалась над откосом. Вниз вела лест­ница, мимо которой проезжал Алесь. А дальше аллея, берег Дне­пра, даль. Без конца.

Отовсюду дворец представал над балюстрадами простым, стро­гим. В нем не было излишнего. Белая, голубая и золотая поэма из камня, который благодаря человеческому таланту стал мягче воздуха.

...Князь спешил. Он уже жалел, что решил познакомить этого чужого человека с его будущими владениями. Это было утоми­тельно.

Он шел по аллее от партера в старосветском приднепровском наряде, который сочетался с деталями костюма прошлого века. Красные сапожки, чулки, кюлот из травянистого атласа. На все еще выпуклой груди белоснежная сорочка с волной невесомых кружев. А на ней что-то очень широкое, со свободными складка­ми, среднее между чугой и халатом, багряно-махровое, не густо вытканное золотом.

В этом наряде — им самим навсегда для себя придуманном — князь был чудо как красив и вальяжен.

Шли мимо памятника Екатерине, подле которого князь прекло­нил голову. Шли по лужайке, на которой стоял «аркадский домик».

— Надумаешь приехать... по неотложному делу — сразу же сюда, — сухо отметил князь.

— Вряд ли надумаю приехать.

— Почему это?

— Дома веселее.

— Возможно. Но развлекать тебя мне, пожилому человеку, не к лицу. В мои времена дворяне твоего возраста валили кабанов... У вас вместо этого, кажется, церковь?.. Есть она?

— Есть.

— Тебе, конечно, там интереснее. Приедешь — поставь там за меня свечи святым Курьяна, Кукше да Сергию, да еще какой-ни­будь святой Матроне Мокроподолице.

— Поставлю, — сухо согласился Алесь. — Почему не сделать услуги верующему.

Удар был несправедлив, под самое сердце, но паренек не знал этого.

Князь, поджав губы, посмотрел на него, но ничего не сказал.

Строгое здание с узкими окнами стояло в парке, примыкая к площадке, окруженной стеной.

— Мой арсенал, — показал Вежа. — Оружие, как говорится, со времен Гостомысла и до наших дней. Тут его чистят, берегут... Тут учат — в том дворе за стеной — коней, чтобы не боялись вы­стрелов... Все это никому не надобно... Как все на земле...

...В арсенальном зале произошла стычка.

Князь показывал сабли, старинные мечи, кинжалы, корды. И вот одна сабля, легкая даже с виду, с ножнами, инкрустирован­ными красной яшмой и медовым янтарем, показалась Алесю та­кой привлекательной, что он потянулся к ней и начал ощупывать инкрустацию руками.

Князь терпеть не мог этой привычки — щупать.

— Поздравляю, — бросил он. — Это тебя на дядькованье на­учили таким манерам, чтобы все тереть? Да, может, еще, попле­вав, полой свитки? «А сколько ж бы это стоило б, почтенный мой паночек, сколько б уже?»

Щеки Алеся зарделись. Трогать можно было все, кроме его мужицкого прошлого. Волчонок вскинул сузившиеся сразу глаза.

— А отчего бы и не взять в руки?

— Это инкрустация,

— Это — сталь, — возразил Алесь. — Все остальное лишь до­весок к ней. А его может и не быть.

— Это парадное оружие, — сухо объяснил старик. — Украшение.

— Оружие не может быть украшением.

— Ого, — удивился князь. — Где ж это ты учился уважению к оружию?

Алесь смотрел прямо в глаза этому человеку, которого он, ка­жется, начинал ненавидеть.

— У мужиков, — ответил он. — У тех, у кого его мало, но все оно при деле.

— При де-еле, — сыронизировал князь. — Панские дрова ру­бит.

— Мало что оно может рубить, — не унимался Алесь.

Холодная ярость даже звенела в его ушах. А князь подбавлял жару:

— Если бы оно