Жарким кровавым летом - Стивен Хантер

— Я не попаду в Такер. Ни в Такер, ни в Синг-Синг, ни куда-нибудь еще. Как по-вашему, старина, для чего нужны адвокаты? Они смогут вытащить хорошего парня из какой угодно передряги. А теперь, что вам на самом деле нужно? Изучаете это место для вашего очередного налета? Что ж, приходите, постреляйте и убейте врача, или судью, или политикана. Беккер не получит от этого ровно ничего хорошего.

— Послушайте, Мэддокс, — впервые заговорил старик. — Мы пришли, чтобы поговорить напрямик. Вы не сможете ни напугать нас, ни обмануть, ни остановить. Мы собираемся продолжить наступление против вас. Чем больше вы будете сопротивляться, тем больше народу погибнет. Почему бы вам не воспользоваться случаем и не выйти из игры вовремя? У вас есть ваши миллионы. Уезжайте в Мексику, или Швейцарию, или, на худой конец, Неваду, или еще куда-нибудь.

— Хорошо сказано, старина. Вы ведь немного философ, не так ли? Но понимаете ли, ваш анализ неверен: речь здесь вовсе не о деньгах. И все мы это хорошо знаем. Речь идет немного о другом. О том, кто здесь босс.

— Нам до этого нет никакого дела, — сказал ковбой. — Мы хотим лишь выгнать вас из города или разделаться с вами. Других вариантов просто не может быть.

— Есть и третий: вы умрете.

— Это маловероятно, — возразил Эрл. — Даже если вы сумеете найти несколько по-настоящему плохих парней.

— И четвертый, — продолжал Оуни. — Для нашего престарелого друга пригодился бы солидный банковский счет к отставке. Приличная заначка. С удачными инвестициями он мог бы вести замечательную жизнь. Что касается вас, ковбой, то у меня есть для вас хорошая работа. Я получил подробные отчеты. Вы отличный стрелок. Мне сказали, что не хуже Джонни Испанца, а возможно, даже лучше. Так что переходите работать на меня.

— Готов держать пари, что вы всерьез считаете это возможным, — сказал ковбой. — А теперь смотрите, как обстоит дело. Вы бык. Вам нравится бодать рогами и отшвыривать с дороги тех, кто попадается вам под ноги. А мне это совершенно не нравится. Если честно, то от этого у меня закипает кровь.

Оуни столкнулся с удивительным и по-настоящему редким явлением. Перед ним находился человек, который казался ему в буквальном смысле бесстрашным. Собственная смерть не имела для него никакого значения. Такой опытный человек, как Оуни, мог без труда разглядеть этот органически присущий ему нигилизм в черноте, излучаемой его глазами. Ковбой обладал тем презрением к жизни, которое было у Винсента Бешеного Пса, и готовностью рисковать своей собственной жизнью в любое время, за любую ставку, в любой схватке на любой улице или переулке. Мемфис Добряк был прав: он не боялся смерти. И это делало его действительно очень опасным.

— Вы серьезно считаете, что можете напугать меня? — спросил Оуни. — Я сражался на улицах с пушками и ножами. Я выбился среди других банд в самом жестоком городе на земле. Когда ведешь войну с совершенно сумасшедшим ирландским парнем по прозвищу Бешеный Пес, который жаждет твоей крови, и ты остаешься в живых, а он умирает, то, позвольте уж мне так заявить, можно смело сказать, что ты кое-чего добился. И ведь Бешеный Пес был только одним из многих.

— Треп недорого стоит. Мы говорим свинцом.

— Теперь выслушайте меня, ковбой... О, привет, судья Легранд. — Оуни помахал бокалом с шампанским проходившему мимо политикану и одарил обаятельнейшей улыбкой и судью, и мэра О'Донована, который шел рядом с ним. — И выслушайте внимательно. На следующий день после очередного вашего налета начнут рваться бомбы. В негритянском городе. Погибнет двадцать, а может быть, тридцать негров. Все будут думать, что это устроено какими-нибудь ночными всадниками или же ребятами в капюшонах. Будет проведено расследование, результат которого, я думаю, можно благополучно предсказать заранее: результата просто не будет. Но вы, мой друг, и я, мы с вами будем знать: это вы убили тех негров. И будете убивать все больше и больше. Так что, боюсь, это вам придется покинуть город. Или улицы здесь сделаются красными от негритянской крови, а вы будете думать об этом всю оставшуюся жизнь, старина. Угощайтесь шампанским. Всего хорошего.

Он поднялся и ушел не спеша.

32

— Зачем вы показываете мне это? — спросил доктор; его лицо исказила гримаса, словно от настоящей физической боли.

— Знаете, сэр, — объяснил Карло, — я пошел в библиотеку и принялся изучать медицинские журналы. Я потратил на это три дня. Хоть убейте, но многое из того, что там напечатано, я не смог даже понять. Ну а вы написали изданную в тридцать седьмом году работу под названием «Некоторые типичные случаи эксцессивной дисциплины in situ domestico»[43]. Я прочитал ее. Вы, похоже, говорили как раз о подобных вещах.

— Да, именно о таких, — подтвердил доктор.

Он возглавлял отделение педиатрии в университете штата Оклахома, в городе Норман. Именно в его кабинете Карло сейчас и находился. Медик — его звали Дэвид Сандерс, он был человеком хорошо за сорок, с заметной лысиной, в очках с тонюсенькой оправой, — в упор посмотрел на Карло.

— Та работа не принесла мне ничего хорошего. Напротив, после нее буквально все начали надо мной смеяться. Любой человек имеет право бить своих детей, говорили мне. Пожалеть розгу — значит испортить ребенка. Утверждать, что ребенок имеет право не быть избиваемым, это невозможный радикализм. Я даже получил несколько писем, в которых меня обвиняли в принадлежности к коммунистам.

— Очень прискорбно это слышать.

— Так что я забросил это дело. Исследование было невероятно тяжелым, угнетающим, и никто не захотел выслушать мои выводы. Поэтому я оставил тему.

— Я вижу, что вас наградили Серебряной Звездой, — сказал Карло. — Вон она, на стене. Значит, вы не можете быть трусом.

Медаль висела рядом с дипломами и другими знаками профессионального отличия, фотографиями пухлых улыбающихся младенцев и полками с множеством книг.

— Это было на войне. Там все по-другому.

— И все же если кто-нибудь и может мне помочь, то это вы.

— Вы многого хотите, офицер Хендерсон.

Сандерс глубоко вздохнул и всмотрелся в фотографии.

Их было восемь. Голый юноша на мраморном секционном столе в морге, сфотографированный с различных точек. След от веревки выделялся мертвенно-белой полосой; шея была вытянута и странно, неправильно изогнута, неопровержимо свидетельствуя, что произошла смерть от удушья в результате повешения. Но это было только частью всего.

— Ушибы, — напомнил Карло.

— Да. Этого парнишку избивали, избивали многократно, тяжелым ремнем или поясом. У него тканевые шрамы второй степени по всей спине, ягодицам и верхней части бедер. Его избивали без всякого смысла и причины. Почти ежедневно, уж наверняка еженедельно, и никого это не тревожило, никто не вмешивался.

— Но его, вероятно, еще и пытали. Эти пятна на груди — по-моему, они больше всего похожи на ожоги от сигареты.

— О, я думаю, его мучитель вполне удовлетворялся избиениями. Ожоги сигаретами он, скорее всего, причинил себе сам. Когда я изучал эти вопросы, мне много раз приходилось встречаться с подобными вещами.

— Я что-то не въезжаю. С какой стати ему творить такое над собой? Зачем ему могла понадобиться дополнительная боль?

— Жертва приходит к убеждению, что так или иначе, но во всем виноват он сам. Вся проблема в нем самом. Он ни на что не годится. Он слишком слаб, глуп, жалок. Если бы только он ушел, все пришло бы в порядок. И вот он считает себя виновным и приговаривает себя к дополнительным пыткам. Он изобретает малозаметные, но жестокие, едва переносимые ритуалы для того, чтобы наказывать самого себя. Он обвиняет в преступлении себя, а не того человека, который истязает его. Это неплохо предсказуемая патология. Суля по удлинению шеи, он в конце концов покончил со всем этим?

— Да, сэр, — подтвердил Карло. — Это случилось еще в сороковом году.

Доктор перевернул одну из фотографий. На обороте стоял большой штамп: «4 октября 1940, Управление прокурора округа Полк».

— Что ж, по крайней мере, он перестал страдать от боли.

— И что, большинство из них кончают с собой?

— В этом нет ничего необыкновенного, если судить по моим предварительным данным. Вы хотите знать, что происходит с остальными? Что ж, идите в любую тюрьму, задайте правильные вопросы, и вы все узнаете. Ребенок растет с почти непрерывным ощущением сильной боли, и в известном возрасте он приходит к убеждению, что боль — нормальное состояние мира. Он чувствует, что тоже имеет право причинять ее. Анализируя результаты моего небольшого исследования, я сделал пугающий вывод: самых жестоких наших преступников нещадно избивали, когда они были детьми. Они просто применили уроки, полученные в детстве, к остальному миру.

— Кто мог так поступать с мальчиком?