Мгновение — вечность - Артем Анфиногенов

— Я здесь! — выпалил Степан, оглушая ее известием.

— Я знаю! — в тон ему откликнулась Дуся. Она следила за перелетом экипажа, знала о посадке Дралкина в своем полку, на хуторе.

Сюрприза ни с той, ни с другой стороны не вышло, их обоих это обрадовало.

— Долетел, не упал, — говорил Степан, крепко прижимая трубку, вслушиваясь в ее голос, дыхание, по-своему толкуя междометия и паузы. Вдруг что-то щелкнуло, Дуся исчезла. Степан стал усиленно дуть в мембрану.

— Я тут, я тут! — знакомо, радостно объявилась Дуся.

— Что в хозяйстве? — спрашивал он о дивизии, о новостях, которыми живут полки: кто не вернулся, кто отличился, какие веяния «в верхах»? Дуся, зная интересы Степана, раздобывала для него информацию через машинистку штаба, неговорливую девицу с претензиями.

— Я соскучилась, — пискнула Дуся.

Он живо представил, как, склоняясь к аппарату, спиной к штабным, произносит она слова, которые могут все услышать.

— Понял, — улыбнулся Степан. — Нет проезда. Развезло. Послали за горючим трактора, и трактора завязли, — личных объяснений по телефону он избегал.

— Сорок километров в авиации не расстояние...

— В авиации — да, — подхватил, согласился Степан. В первое время после его ухода из полка им добрую службу сослужил приятель, летчик эскадрильи связи: вечером, когда снималась готовность, он увозил Степана к Дусе, а на рассвете доставлял его обратно — всего-то двенадцать километров, только взлетел, и сразу садись. Высаживал штурмана прямо возле «пешки», иногда на задания Степан уходил без завтрака, но полным сил, голова работала ясно.

— Не расстояние, — укорила его Дуся. И во второй раз, не остерегаясь, повторила: — Очень соскучилась.

— Какие новости еще? — уходил Степан от объяснений.

— Все празднуют, звание отмечают.

Снова что-то затрещало в трубке, снова голос Дуси пропал.

— Але, але! — взывал Степан.

— Я тут, я тут!

— Кабы тут... Это я — тут, а ты вон где...

— Так в чем же дело?

— Трактора завязли, трактора не идут... Я говорю, и мы отметим!

— Не знаю.

— Отметим. Отметим, как подобает.

Дни рождения, награды, другие выпадавшие им светлые денечки они отмечали вдвоем. Степан говорил: мне никто не нужен, только ты. Хорошо отмечали.

— Некоторые у вас до того допраздновались, что пришлось вызывать патруль. — Дуся в двух словах передала чепе со штурманом-солистом. — Твоего Дралкина ругает... сказать не могу как. Последними словами.

— На ушко расскажешь!.. Обнимаю!..

В Р. пристанищем и местом обитания летчиков служила землянка-гостиница, метров сорока в длину, с двумя дымоходами, известная под названием «Золотой клоп». Лошадиная подкова, вкось прибитая над ее входом, как на собственной шкуре проверил Афанасий Чиркавый, житья в ночлежке не скрашивала, и дальневосточники, шедшие на юг по той же трассе, в Р. — Афанасия уже не застали — улетел. Алексей же Горов пребывал в возбужденно-сосредоточенном состоянии духа: нехоженая трасса к фронту ему по силам, по плечу. Старт взят удачно, треть пути пройдена, финиш близок. На жилищно-бытовые неудобства он внимания не обращал. Какое они имеют значение! Когда капитан спустился в землянку, глаза его разбежались: справа и слева вдоль прохода, на первом и втором этажах крепко поставленных нар металлом боевых наград сияли гимнастерки. Двигаясь по проходу, глядя перед собой, Алексей чутким боковым зрением тыловика отмечал сияние вожделенных «боевиков», орденов боевого Красного Знамени; в некоторых случаях они монтировались по два, по три в ряд, к ним примыкали другие подвески. «В чешуе, как жар, горя, тридцать три богатыря! — восхитился Житников, забрасывая наверх свою куртку. — Какое общество... Какой народ!..» — «Обыкновенный народ, русский, — заметил гвардеец-старшина, скучавший на нарах. — Ты, парень, на бляхи-то не зарься, — добавил он дружелюбно. — Ты лучше спроси, найдется ли тут кто, чья дорожка была бы без колдобин. Вон Георгий Павлович, портянки сушит у огня, мой командир...» Назидательная струнка, как всякому старшине, была ему свойственна, а история Георгия Павловича, тут же и сообщенная, имела такие зигзаги: в отпуске перед войной Георгий Павлович женился, прикатил в свой полк с молодухой, донской казачкой, а тут ему приказ в зубы: весь командный состав переведен на казарменное положение, извольте расписаться. Лейтенант туда-сюда, поимейте жалость, молодая жена... Категорически — в казарму: приказ наркома. Ах, так... Лейтенант заявление, поданное было о приеме в партию, — назад. Продемонстрировал. А штурман его экипажа — комсорг, он своего командира-лейтенанта, как проявившего незрелость, на комсомольское собрание. Что спасло молодожена, так это орден, полученный за финскую... Майор он теперь, командир эскадрильи. Бомбил Берлин и Кенигсберг. «Герой Советского Союза, — говорил старшина, довольный произведенным впечатлением. — С тем своим штурманом, понятное дело, расстался. Год воюет, не меняя экипажа. И штурмана вывел в Герои...» Такой пример новичкам. Такой повод подумать о контрастах жизни.

Долго ворочались на верхотуре дальневосточники, переговариваясь между собой; сон, их сморивший, был глубок и крепок.

Алексею Горову снилось, будто он летит над тайгой, вдруг нить маршрута теряется, он не понимает, где он, ждет таежного кряжа, но ответ капитану дают не горы, а летчики-фронтовики. Они приходят ему на помощь, великодушные и знающие. «Откуда «ЯКи»?» — удивляются фронтовики, собравшись на бесснежном ростовском аэродроме. «С Дальнего Востока...» — «Смотри-ка... И кто же их в такую непогодь привел?» — «Капитан Горов!» — «Как справились с маршрутом, капитан?» — спрашивает Горова моложавый генерал. «Что же, минутка за минуткой, так и притопали...» — «Минутка за минуткой!» — смеется генерал, предлагая ему закурить, чиркая спичку за спичкой. «Спички ростовской фабрики, — весело говорит генерал. — Фабрика сгорела, спички остались...»

Ранним утром Горова известили, что на Ростов никого не выпускают.

На Ростов объявлен запрет.

Алексей подумал, что гвардейское веселье захватило диспетчерскую службу, служба тоже загуляла.

Он был слишком занят собой и не искушен, чтобы почувствовать опасность разлитого в воздухе покоя, уловить тревогу, насторожиться, призвать себя к ответным действиям.

Помнить о том, что покой преходящ, обманчив, что за песнями и плясками вызревает угроза, спутница затишья, всегда вероломная, что на угрозу надо отвечать решением, безошибочным и быстрым, Горов не привык.

О том, как податливы старые трещины на такие удары, он вообще не думал.

...Подслеповатая землянка оперативного дежурного аэродрома Р. встревоженно гудела.

— Какой запрет? Откуда? Нас с завода по тревоге гнали, метлой, чтоб духу нашего не было! Вам, говорят, зеленая улица, через сутки быть на месте!

— Вчера без ужина, сегодня без завтрака... Ничего себе дыра!

— Я веду группу с Дальнего Востока, — веско, перекрывая других, подал голос Горов.

— Все претензии полковнику Челюскину! — отражал нападки летчиков оперативный дежурный, ОД, левой рукой отставляя полетные листы, поданные ему для получения визы на вылет.

— Кто такой?.. Не знаем Челюскина!.. Где воевал?.. Не слыхали!

— Полковник Челюскин — начальник гарнизона...

— На кой мне ляд этот гарнизон? Мне Тихорецкая предписана, меня в Тихорецкой ждут!

— И в Краснодаре!

— К Челюскину! — повторял ОД.

К полковнику, естественно, никто не шел, хотя бы потому, что где он — неизвестно, а оперативный, в стеганом ватнике защитного цвета и шлеме на рыжем меху, своим полуштатским видом оставлял какие-то шансы на «добро»; было такое впечатление, что с оперативным можно договориться.

— Я веду группу с Дальнего Востока, — повторил Горов так, будто долгий путь от Тихого океана до верховий Дона он прошел воздухом и негоже задерживать столь опытного ведущего, когда до Ростова — рукой подать...

— Кто был первым летчиком? — спросил капитана ОД.

— Икар, — ответил начитанный авиатор Горов.

— А первым штурманом? Капитан молчал.

— Матрос Железняк был первым штурманом, — кротко разъяснил ему дежурный.

— Почему Железняк?

Этого вопроса только и ждал полуштатского вида ОД. Роль просветителя он исполнил с большим, нескрываемым удовольствием.

— Он шел на Одессу, а вышел к Херсону, вот почему! Одни проглотили пилюлю, другие возмутились — гомон в землянке возрос.

В разгар спора к столу дежурного молча, достаточно ловко и деликатно продвинулись три летчика, с головы до пят одетые в кожу. Мягкую, черепичного отлива, скрипящую на сгибах кожу, рассеченную никелем застежек-«молний». Такой комплект союзнической амуниции, как на каждом из вошедших, можно было видеть разве что на полковнике, на генерале в чине командира дивизии и выше... Все трое были в расцвете молодых лет и чем-то неуловимо между собой схожи. Пожалуй, больше, чем заграничная обмундировка, сближало их выражение радушия и умиротворенности на молодых, разгоряченных ходьбою лицах; всем троим как будто передался покой, разлитый в чистом воздухе верхнего Придонья, внесенный ими в землянку, и этим редким по военной поре чарам должен был теперь противостоять оперативный...