Ошибка президента - Фридрих Незнанский

—        А что? — насторожился Турецкий. Ему очень не понравился какой-то непонятно игривый тон Меркулова. Тот говорил так только в случае исключительной важности. — Еще что-то произошло?

—        Вчера арестовали одну гражданку, как ты знаешь, — сказал Меркулов. — Так вот она исчезла. Понял?

—        Что? — крикнул Турецкий, до которого только сейчас дошел смысл того, что сказал Меркулов, - исчезла Татьяна Бурмеева. Но он же сам отвозил ее на Петровку. — Как это случилось?

—        Никто не знает, — совершенно спокойно ответил Меркулов, и, хотя Турецкий не видел его лица, он живо представил себе сейчас, как его бывший шеф невесело усмехается. — Если бы знали, было бы легче.

—        А что Саруханов?

—        Скончался в больнице.

Когда разговор закончился и раздались короткие гудки, Турецкий все еще сидел неподвижно, сжимая трубку в руках. Затем машинально повесил ее на место и вышел на улицу.

Он некоторое время брел куда-то по незнакомому провинциальному городку, не разбирая дороги. Мысли путались и кувыркались в голове, не в силах сложиться во что-нибудь стройное, логическое.

Он лично сдал Бурмееву на Петровку. Он посоветовался с Романовой, и они решили на пару-тройку дней оставить ее в здании внутренней тюрьмы ГУВД, там ведь были и камеры для подследственных. Вспоминался недавний опыт, когда в стенах Бутырки пытались прикончить Саруханова, совершенно проигнорировав приказ Меркулова перевести его в медсанчасть. Никакой уверенности в том, что с Татьяной ничего не случится в тюрьме, не было. Потому-то ее и оставили в РУВД, но она исчезла и оттуда! Как это могло произойти?!

Итак, явно орудовали какие-то свои люди, те же, что вынули пейджер из сейфа. Тут не подумаешь на простого участкового или опера. Это свои — из Главного управления и наверняка занимающие высокий пост. Значит, Татьяна исчезла... Похитили, украли из-за того, что она много знает? Турецкий задумался. Нет, он был уверен, почему-то стопроцентно уверен в том, что ничего плохого с ней не приключится. «Дерьмо не тонет», — пробормотал сквозь зубы Турецкий.

Он вспомнил Саруханова. Не повезло парню. Турецкий был более чем далек от того, чтобы в чем-то винить Сергея.

В конце концов, он и сам попался на удочку к этой... И значит, и сам мог бы оказаться на его месте. Но он жив и здоров и должен сделать все от него зависящее, чтобы среди людей, с которыми связана Татьяна, не было больше жертв.

Стало уже совсем поздно. Пора возвращаться в гостиницу. Турецкий не вполне твердо понимал, куда ему идти, но спросить дорогу было не у кого. Время подходило к полуночи, и отсутствие пешеходов не особенно удивляло. Удивляло другое: полная, абсолютная тишина. Изредка ее разрывал то отдаленный, то более близкий собачий лай, но он не портил тишины, а только подчеркивал ее непроницаемость и какую-то плотность. К счастью, профессионализм не подвел Турецкого, и направление к гостинице он выбрал правильно.

«Сейчас престарелая учительница наверняка крепко спит, — размышлял он по дороге. — А вот встает она, скорее всего, рано. Итак, подъем в шесть. Чтобы точно в семь — уже у... — он напряг память, вспоминая, как ее зовут, — Валентины Андреевны Лисицыной.

2

Когда государство, вручая тебе снайперскую винтовку, отправляет мочить главу другого государства и платит за это деньги, ты истинный патриот и герой незримого фронта. Когда это предпринимают отдельные граждане того же самого государства, все кричат «караул» и дружно осуждают наемных убийц.

В Питере всегда было ровно одно лицо, через которое Алексей Снегирев общался с заказчиками. В его прошлый приезд звали его очень просто: дядя Кемаль. Сначала у него получалось неплохо, но потом он сделал ошибку, не проявив должной чуткости, когда Алексей сказал «нет».

«Что такое, дорогой? — обиделся дядя Кемаль. — Я понимаю, работа сложная, но ведь и заказчик... очень, очень уважаемый человек... Знаешь, где он сидит? Десять сверху, а, дорогой?»

Господи, десять сверху.

«Я не буду убивать этого человека, — подняв бесцветные глаза, ровным голосом повторил киллер. — И вот еще что, дядя Кемаль. Я не знаю и знать не хочу, где там сидит твой авторитет, но контракта на этого человека больше не будет. Ни у меня, ни у кого. Он под моей защитой. Будут интересоваться, прямо так и скажи.

Прозвучи подобное в любой из стран дальнего зарубежья, упомянутому заказчику посоветовали бы как можно скорее и крепче забыть свои первоначальные планы. Иначе его ждет расправа: быстрая, неотвратимая и жестокая. Просвещенной Европе хватило двух прецедентов. Для матушки - России понадобился третий.

Дядя Кемаль начал уговаривать и поднимать цену. Потом сделал уже вовсе непростительную глупость: попробовал надавить.

«Ты меня слышал», — сказал тогда Алексей и закрыл за собой дверь.

Вечером ему преградили дорогу два решительных молодых человека.

«Ты уж не сердись, парень, — сказал один из горилл,— Мы лично против тебя ничего не имеем». — «Работа такая», — добавил второй.

Они одновременно шагнули вперед. Менее чем через минуту оба корчились под фонарем на мокром асфальте. Алексей тоже лично против них ничего не имел, но продолжал методично выколачивать правду, пока доподлинно не выяснил, кто их послал.

Той ночью дядя Кемаль не мог уснуть часов до трех: все ждал звонка от ребят. Телефон так и не зазвонил, и в конце концов он задремал, но вскоре пробудился от прикосновения осторожной руки. Он открыл глаза, полагая, что настало утро и его будит телохранитель, но это был не он.

«Жалко балбесов, — тихо сказал ему киллер. — У них мозгов нет, чтобы думать. А у тебя есть. Тебя мне не жалко...»

Человеком, из-за которого прекратились их отношения, а заодно и земная жизнь дяди Кемаля, был некто Антон Андреевич Меньшов. Но это уж никого не касалось.

3

Вставать, как всегда, не хотелось, и Турецкому пришлось сделать над собой усилие, чтобы подняться даже не в шесть, а в половине седьмого. Время оставалось только на умывание и бритье, на завтрак его уже не было. Впрочем, где в такую рань здесь позавтракаешь?

Турецкий спустился в холл, предусмотрительно решив не сдавать ключ дежурной, как того требовали гостиничные правила. Он вышел на улицу. Дул пронизывающий ветер, и он поднял воротник куртки, пожалев, что не надел пальто.

Первый же прохожий указал ему, как пройти на улицу Алексея Фатьянова.

Глава третья ОДИНОКАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА

1

Бессонница начала мучить Президента уже давно. Собственно, с тех пор, как последний Генсек пригласил его в Москву, а потом, быстро разобравшись, что имеет дело не с покорным исполнителем, а с думающим человеком, стремящимся проводить собственную политику, сместил его со всех должностей. Тогда и появилась у Андрея Степановича, еще и не помышлявшего ни о каком президентстве, привычка подолгу лежать, вглядываясь во тьму. Он просто не мог взять и спокойно заснуть, как бывало когда-то.

Он часто вспоминал молодость — как жили они с Фаиной в общежитии, как питались кое-как, делились с ребятами, жившими в соседних комнатах всем, что имели. А какое было счастье, когда им выделили собственное жилье! Не дом и не квартиру, а всего лишь комнату. Но свою. Там и родилась первая дочь.

Если подойти сейчас к той жизни с современными мерками, так покажется — беспросветная нищета, ни одеться,  ни отдохнуть как следует, на столе картошка с селедкой и луком. А было хорошо.

От этих воспоминаний сделалось так тоскливо, что завыл бы, честное слово.

А дальше началось восхождение наверх — он становился начальником, сначала мелким, потом средним, потом возглавил областной центр. Приходилось решать буквально все вопросы — от нового жилья для рабочих до графика поставки труб.

И все же никогда не было так тяжело, как в последние три года. Андрей Степанович вспомнил Президента СССР. Отношение к нему всегда было двойственным. С одной стороны, было как-то неловко за этого самовлюбленного записного докладчика: скажет что-нибудь витиеватое, гладкое, но совершенно пустое и, слегка запрокинув голову в ожидании аплодисментов, победно оглядывает аудиторию; чистый Муссолини — мелькнула как-то мысль.

С другой стороны, Андрей Степанович все чаще завидовал ему. Не тому, что тот охотно встречался с журналистами, что часто красовался на экранах телевизоров. И уж разумеется, не супруге его, не меньше мужа обожавшей различные официальные и неофициальные визиты, встречи по делу и без дела. Завидовал Андрей Степанович тому, что прежде презирал и в подчиненных, и в равных себе: светскости. Раньше он, кажется, путал это чуждое ему свойство то ли с выпендрежем, то ли с подхалимством. Теперь понял, что это разные вещи и, похоже, главе государства положено вести светскую жизнь. «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», — сказала ему как-то младшая дочь. Умом он с ней соглашался, но характер не переделаешь.