Убитый манекен : сборник - Стееман Станислас-Андре

— Чашечку кофе, комиссар?

Лаура наконец снизошла до того, что заметила его присутствие, постаравшись тем не менее ему напомнить, что всегда считала его незваным гостем. Она поднялась и подошла к буфету за новой чашкой.

— С молоком?

— Спасибо.

— С сахаром?

— Пожалуйста.

— Сколько кусочков?

— Четыре!

Малез начал забавляться. Он разглядывал, где сидит каждый из пяти обедающих за овальным столом, — Эмиль между Ирэн и своей женой, Лаура рядом с Арманом — и это раздвигало горизонты.

Внезапно заговорила Ирэн:

— Не думайте, комиссар, что у нас есть обыкновение собираться таким вот образом. Скорее, это событие из разряда очень редких…

Тотчас вмешалась жена Эмиля:

— Со своей стороны, дорогая, я очень об этом сожалею! Ничто так не поддерживает дух, как эти обеды всей семьей!

«Спорю, что ее зовут Евдоксия», — подумал Малез. «Евдоксия или, может быть, Юбертина!» (Впрочем, он ошибался. Ее звали самым мещанским образом Жанна, как он узнал чуть позднее.) Он испытывал впечатление, что присутствует на спектакле, и охотно аплодировал бы иным репликам, находя их чрезвычайно подходящими к ситуации. Так, Евдоксия — простите, Жанна! — просто обязана была высказать свое соображение об «укрепляющей дух» стороне семейных обедов. Иначе вся сцена была бы непоправимо испорчена…

В свою очередь Эмиль — подумайте, он, оказывается, не нем? — вложил свой камень в общее здание:

— Вы же знаете, Жанна, что трагические события последних двенадцати месяцев в немалой степени способствовали разрушению наших славных давних обычаев…

«Честное слово! — подумал Малез. — Но ведь они отмечают годовщину… Сознавая или нет… смерти Жильбера. Ведь завтра исполнится год, как он умер, сказала мне вчера Ирэн».

Эмиль продолжал своим грустным, тусклым, «сиротским», — подумал комиссар — тоном:

— Даже самых бесчувственных потрясла бы мысль о прикованном к креслу там, наверху, моем дядюшке (он произнес «моемдядюшке»)…

— Я чуть погодя поднимусь к нему! — живо сказала Ирэн.

У нее горели щеки. «Почему?» — спросил себя Малез.

— Если позволишь, я тебя провожу? — заспешил Эмиль.

Разговор решительно оживился! Даже Лаура захотела его поддержать:

— А я, Жанна, покажу вам тот новый рисунок вязания, о котором рассказывала…

Со злобным наслаждением Малез подумал: «Ха-ха! Белье, белье!» Затем он усомнился, преследует ли столь ловко устроенный уход Ирэн и Эмиля названную ими цель. Ведь в провинции так скрытны!

— Хорошо! А что делаю я? — шутливо запротестовал Арман.

— А ты поговоришь со своим старым другом, г-ном Малезом! — бросила все еще сердящаяся Ирэн.

Юноша не удостоил ее ответом. Не обращая внимания на сестру, он повернулся к своему гостю:

— А что вы скажете о рюмочке коньяка, комиссар? Настоящего старого коньяка?

Лаура вздрогнула:

— Послушай, Арман, не станешь же ты?..

— А почему нет? Рюмочка старого коньяка вас всех разогреет. Ты выглядишь совершенно окоченевшей.

— Не знаю, где ключ от погреба…

— Вот он.

— Бутылки переставили! — возразила Лаура. — Ты не сможешь их найти…

Она нехотя поднялась и направилась к двери, где уже стоял ее кузен, пропуская вперед, он свободно обнял ее за талию и поцелуем коснулся ее волос:

— Моя малышка Лаура! Ты помнишь, как мы прятались в винном погребе и зажигали бикфордов шнур для того, чтобы взорвать весь этот сарай, с нами вместе, а потом выбирались оттуда черные, словно трубочисты?

— Да, — коротко ответила Лаура.

Даже если бы она ответила ему вопросом на вопрос, дала ответ отрицательный, просто отошла от него, это не выглядело бы так бессердечно.

Малез остался один с Ирэн, ее кузеном Эмилем и его женой. «О чем мне с ними разговаривать?»— размышлял он. «О дожде?» В конце концов пусть инициатива принадлежит им!

Эмиль машинально поправлял манжеты на худых запястьях.

«Кто поверит, что в детстве он требовал, чтобы его звали Рысьим Глазом?»— подумал Малез.

Он встал с единственной целью размять ноги, сделал несколько шагов, вынул трубку из кармана и принялся набивать.

Шаги на лестнице, ведущей в погреб. Приглушенный голос Лауры из-за плохо закрытой двери донесся до его ушей:

— Я тебя не понимаю! Ввести его в дом! Пригласить к нашему столу! Нужно, чтобы ты потерял всякое представление о приличиях, чтобы ты сошел с ума!

Затем голос Армана:

— Напротив! Сумасшедшие — это вы! Хитрить с полицией бесполезно, моя малышка. Этот человек — правильно пойми меня! — не остановится. Лучше любезно принять его…

— Тебе легко говорить! Ты скоро нас оставишь…

Молчание.

— Неужели ты не понимаешь, что он перепашет наше прошлое, как крестьянин перепахивает поле, а натыкаясь на наше молчание, не остановится, пока мы всего ему не скажем?

— Ну что же! Так расскажи ему все! Слушая тебя, можно подумать, что мы повинны Бог знает в каких грехах!

Но вы хотите скрыть грехи Жильбера? Сознайтесь же в них!

— Арман! Показать его таким, каким он был! Может быть, убить твоего отца, как мы убили твою мать!

— Хочешь, я скажу тебе правду? Вы утратили истинное представление о добре и зле! Атмосфера этого дома, воспоминание о Жильбере отравляют ваше существование… Повторяю тебе: вы все окоченели!

Шаркающие шаги. Голос старой Ирмы:

— Отдайте мне бутылку, господин Арман, я ее откупорю, а то вам недалеко и до беды!

Арман:

— Как тебе угодно! Подожди, я пойду с тобой… Ах, если бы я остался здесь еще на несколько дней, то добился бы, чтобы все изменилось!

И снова грубый голос, мужской голос старой Ирмы:

— Что должно бы измениться?

— Все!

Лаура толкнула дверь, вошла. Малезу она показалась даже более бледной, чем обычно. Бледностью мраморной. Словно маленькая благовоспитанная девочка, она уселась, разгладив вытянутыми вдоль бедер руками черное платье, которое боялась помять, и нетвердой рукой поднесла ко рту остывший на донышке чашки кофе.

— Вы… вы нашли его? — с трудом произнес Эмиль.

Лаура бросила на него удивленный взгляд:

— Что именно?

— Коньяк.

— Естественно! — воскликнул Арман, вошедший вслед за ней. — Не каждый день, будь сказано без ложной похвальбы, вас угощают коньяком такого возраста и такого букета! К несчастью, Ирма, которая все еще убеждена, что я неспособен откупорить бутылку, раскрошила пробку в горлышке… В наказание я поручил ей наполнить рюмки…

Жанна Шарон кашлянула:

— Мне наливать бесполезно! Вы должны знать, Арман, что я в рот не беру спиртного…

Арман сурово на нее поглядел:

— Тем хуже для вас. Ирма чокнется вместо вас!

Появилась старая служанка, осторожно неся заставленный круглыми бокалами поднос.

— Не этот ли напиток, — вновь заговорила Жанна, — так любил бедный Жильбер?

Именно этого не следовало говорить! Даже Арман вздрогнул.

«Вот по меньшей мере одна, которой ничего не известно! — со своей стороны подумал комиссар. — Она сохранила все свои заблуждения насчет его смерти. Ее можно не принимать во внимание…»

Старая Ирма оставалась у стола. В то время, как Арман с натужной веселостью приглашал всех взять рюмки, она пододвинула бокал к комиссару.

— Предлагаю выпить за здоровье нашего гостя! — произнес Арман, несмотря на ледяные взгляды сестры и кузины.

Он протянул руку, и все, за исключением Жанны, которая добродетельно отвернулась, чокнулись.

— Ваше здоровье, комиссар!

— Минуточку! — сказал Малез. — Помимо того, что я отклоняю честь, которую вы любезно хотите мне оказать, мне было бы любопытно, признаюсь, узнать, что вы мне предлагаете выпить…

Он круто повернулся к старой Ирме, которая окидывала его горящим взглядом:

— Иными словами: что за любопытную смесь сотворила Ирма?

Какое-то мгновение все были ошеломлены. Малез этим воспользовался, чтобы выбежать на кухню и принести оттуда коричневый пузырек с красной этикеткой:

— Щавелевокислая соль! Очаровательно, не правда ли?