Тепло твоих рук - Джон Макдональд

Она улыбнулась. Нечто глубоко скрытое внутри меня, лежавшее в самых глубинах, с кошмарной силой стало рваться наружу, заставив меня задыхаться. Уткнувшись лицом ей в юбку, я услышал, как мой голос произнес:

— Помоги мне. Помоги мне. Пожалуйста, помоги мне.

Когда я смог на нее посмотреть, то сквозь слезы в глазах различил, что у нее на лице появилось выражение крайнего удивления. Она сказала:

— Но… ведь по-настоящему тебе никто не нужен. Ты же столь… совершенен, дорогой. Я рада, что по-своему ты меня любишь, но ты никогда не хотел, чтобы сверх того немногого я дала… немного еще. Тебя коробили самые невинные вещи, например, когда я говорила, что люблю тебя. Я привыкла… довольствоваться тем, что у меня есть.

Одно слово ударило меня больнее, чем все остальные.

— Совершенен! — повторил я. — Без тебя я — ничто. Весь мир пронизан холодом. Лишь ты излучаешь теплоту. Все остальное ни черта не стоит. Я просто не могу, не могу…

И тут я ощутил ее руки и ее тепло. Я говорил еще очень долго. Временами, наверное, меня было не понять. По сути дела я никогда прежде не говорил со своей женой. В каком-то смысле я всерьез не говорил вообще ни с одним человеком, не позволяя никому заглядывать ко мне в душу. Никогда не мог себе представить, сколько оборонительных сооружений у меня там было понастроено. Я разрушал их сейчас, одно за другим. Это была жестокая терапия, выматывающая все силы.

Когда я закончил, мы поняли, что знаем друг друга. Светились любовью ее глаза, я ощущал любовь в складках вокруг ее рта, вся она излучала это чувство, и я не мог оторвать от нее глаз. Нет холодных мужчин и холодных женщин. Есть люди столь одинокие, столь испуганные, что скрывают все уязвимое в своем естестве.

И вот теперь мы стали походить на влюбленных, которые только что встретились. Нас охватило смешанное чувство восторженности и ожидания. Она потянулась к спутанным корням старой сосны, выросшей на камнях, и обнаружила сокровище, спрятанное в детстве. Коробочка была целой. Крышка заржавела, но мне все же удалось открыть ее.

Я протянул руку, и она стала складывать туда свои богатства. Покрытая пятнышками морская раковина. Восточная монетка. Потускневшая пуговица с зеленым стеклышком, имитирующим драгоценный камень. Обрывки красной ленточки. Полуистлевший листок из записной книжки. Составленные из печатных букв слова, когда-то написанные маленькой девочкой, так выцвели, что я их разобрал с трудом.

Она посмотрела на меня с нескрываемой гордостью.

— Видишь? — сказала она. — «Я тебя люблю». Это всегда ждало тебя, ждало тебя прямо здесь. И до конца своих дней ты будешь помнить эту дату и всегда мне что-нибудь дарить, потому что, может быть, это тот день, когда мы с тобой встретились…

Еще одно событие произошло спустя неделю, в кабинете Лэрри Бринта.

— Глазам своим не верю, Фенн, — произнес он несколько обеспокоенно, пожимая мне руку. — Жизнь возвращается в наши края. Два предприятия открываются, в следующем месяце будут расчищать место для строительства еще одного. Дэйви Морисса занял место Кермера, и дела закрутятся к удовольствию для всех, так что когда ты сядешь в это кресло, то сможешь сделать больше того, что удалось мне.

— Извините, Лэрри.

— По тому, как все обернулось, ты абсолютно приемлем для группы Хейнемэна, для Скипа Джонсона, для всех. От такой сделки, мой мальчик, не отказываются.

— Я вынужден.

— Ты отказываешься от уверенности в завтрашнем дне.

— Конфискованные деньги, те, что нашли в запертом «бардачке» машины Макейрэна, наконец возвращают Мег. Ковальски был готов устроить из-за них большой шум. Она получит примерно две тысячи.

— В общем, есть на что жить, подав в отставку.

— Достаточно, чтобы поехать поискать местечко, где бы нам захотелось осесть.

— Должен заметить, что ты не выглядишь озабоченным. Скажи мне, Фенн. Не секрет, что ты немного идеалист. Ты делаешь это потому, что по горло сыт всеми этими компромиссами и сделками, на которые нам приходится идти, чтобы люди, насколько возможно, могли ощущать, что находятся под защитой закона?

Я пожал плечами.

— Меня это тревожило. Надеюсь, всегда будет тревожить. С подобным я столкнусь в любом месте. Где-то масштабы будут поменьше, в другом месте — больше. Я готов жить в мире, изменить который не в моих силах.

— Значит, потому, что она знает, что именно ты убил Макейрэна?

— Да, я сказал ей об этом. Нам с ней кажется, что мы примирились с этим. Не самое легкое дело жить с сознанием этого, но мы постараемся. Из-за этого мы не стали бы сниматься с места. Я очень о многом ей рассказал, Лэрри.

— Но тогда какого черта ты считаешь, что вам надо уезжать?

— Не думаю, что для вас это прозвучит убедительно.

— И все же.

— Я становлюсь другим человеком, Лэрри. Нелегко это. Но я делаюсь гораздо счастливее, чем был когда-нибудь. Я учусь… честности чувств. Но все старые привычки, вся рутина — они здесь. И они держат меня. Игра стоит свеч — для нас обоих — начать новую жизнь, во всех ее проявлениях. Возможно, я не буду таким хорошим полицейским, как прежде. Мег, кажется, считает, что буду еще более хорошим. Но где-то нам надо это выяснить. Мои объяснения приняты?

— Боюсь, вынужден их принять. — Он вздохнул. — Напишу характеристики, какие нужны.

— Месяц считая с сегодняшнего дня — это нормально?

— Нормально, Фенн. Отцы города добрые души, вернут тебе ровно половину того, что ты внес в пенсионный фонд, но с заявлением ты не тяни. В финансовом управлении спешить не любят.

Докерти нагнал меня, когда я спускался по лестнице. Он был похож на человека, направляющегося на прием в посольство.

— Чему это ты ухмыляешься, старина? — спросил он. — Прямо похотливец какой-то, уж меня-то не обмануть. Что-то аппетитное у тебя припасено наверняка. Ты сам на себя не похож.

— Очень даже аппетитное.

— И без предрассудков в отношении полицейских.

— Разве что чуть-чуть. Но мне удастся ее разубедить. Как раз иду ей звонить.

— Что же это за идиотское создание, которое ты соблазняешь, лейтенант?

— Моя жена.

После десятисекундного молчания он со вздохом проговорил:

— По поводу ее вкуса не стану ничего говорить, старина. Но у тебя — безукоризненный.