История Украины. Южнорусские земли от первых киевских князей до Иосифа Сталина - Уильям Аллен

После смерти Потемкина о новых территориях, дарованных черноморским казакам, не могло быть и речи. Когда Антон Головатый с делегацией казаков приехал в Петербург, он не стал даже заикаться о землях между Бугом и Днестром, потратив все свои усилия на то, чтобы закрепить за черноморскими казаками хотя бы территории на Северном Кавказе. Императрица, в память о Потемкине, в июле 1792 г. даровала «войскам, созданным из верных казаков Запорожской Сечи бывшим фельдмаршалом князем Потемкиным Таврическим» обширные земли, лежавшие между Азовским морем, Керченским проливом и рекой Кубань. Так началась история кубанских казаков. На следующий год юг России покинули последние украинские казаки. В народной песне поется, что «теперь казаки получили награду за свою службу от царицы» и «должны верно служить, защищая границу, ловя рыбу и попивая горилку».

Польское влияние при Павле и Александре: романтическое возрождение

В результате второго раздела Польши территория старого Русско-Литовского государства, которая после Люблинской унии 1569 г. вошла в состав Польши, стала частью Российской империи. Из всех западнорусских земель только Галиция — доставшаяся Габсбургам — осталась за границами владений царей всея Руси. Но в расположенном к западу от Днепра крае глубоко укоренились польские институты и польско-католический образ жизни. В конце XVIII в. власти не считали нужным учитывать мнения крестьянства по вопросу о политическом устройстве страны. Поэтому не только польские священники и чиновники, которые жили на землях, отошедших к российской короне, но и русские власти считали, что «присоединенные польские территории» населены исключительно поляками. Потребовалось несколько десятилетий, чтобы Российское государство и русское общество начали замечать, что низшие классы «польских губерний» состоят из литовцев, белорусов и украинцев и что среди них очень мало поляков.

Польское культурное влияние с правого берега Днепра быстро перекинулось на его левый берег, а польская знать, попавшая в подданство государю, оказала большое влияние на русский двор и верхние слои русского общества.

В мемуарах Вигеля, служащих бесценным источником сведений о русском обществе в начале XIX в., отмечалось, что произошла метаморфоза: «Древняя столица великих русских князей, которая даже во времена польского владычества оказалась нечувствительной к польскому влиянию, неожиданно ополячилась». Автор писал о Киеве последних лет XVIII в., когда на престоле находился император Павел I.

Павел I не любил мать и стремился уничтожить все ее нововведения. Он не был расположен проводить политику «унификации» и «централизации», которую проводила Екатерина II. В польских губерниях, присоединенных к России, Павел I взял под свою защиту Римско-католическую церковь и даже возродил местные дворянские сеймы, которые были почти полностью польскими.

Екатерина II значительно усилила позиции дворянства по всей России, и в тех областях, где до этого не существовало настоящего благородного сословия, оно быстро выросло под ее высоким покровительством. На Украине дворянство, образовавшееся в основном из высших слоев казачества, официально признали только в 1781 г., когда губернии Малороссии были включены в социальную структуру империи. Малороссийские дворяне получили те же права и привилегии, которыми обладали их товарищи в других частях страны.

После второго раздела Польши в состав России вошла Правобережная Украина, и эти права и привилегии распространили на киевских, волынских и подольских дворян, которые были по национальности поляками или находились под влиянием польской культуры. Древнейшая культура и, несомненно, более цивилизованный образ жизни дворянских семей, которые владели землями к западу от Днепра, оказали огромное влияние на новое украинское дворянство, жившее на его левом берегу. Киев стал городом, где старое польское или ополячившееся благородное сословие вошло в контакт с представителями недавно появившегося украинского высшего класса, и превратился в центр ополячившегося земельного дворянства малороссийского происхождения. Русские власти в конце XVIII в. вовсе не собирались мешать этому процессу. Наоборот, после восшествия на престол Александра I правительство активно поддерживало распространение польского влияния на земли Западной и Южной России.

Молодого императора связывала тесная дружба с князем Адамом Чарторыйским, а юная императрица Елизавета была в него влюблена. Некоторое время князь Чарторыйский руководил внешней политикой России, но главным делом его жизни стало создание Виленского образовательного округа, который он возглавлял 20 лет (1803–1823). Центром этого округа был очаг польской культуры — университет в городе Вильно, созданный еще в XVI в. королем Стефаном Баторием. Деятельность Виленского образовательного округа распространялась не только на Литву и Белоруссию, но и на Волынь, Подолию и Киевскую губернию. Во всех школах, созданных энергичными сподвижниками Чарторыйского, уроки давались на польском языке и по польским методикам. В 1805 г. в Кременце на Волыни открыли гимназию, которая стала чем-то вроде филиала Виленского университета.

Позднее в своих «Мемуарах» князь Чарторыйский писал: «Виленский университет являлся польским в полном смысле этого слова и работал для польских губерний. Через несколько лет вся Польша была покрыта сетью школ, в которых могло свободно развиваться национальное польское сознание». Всю важность этих слов можно почувствовать только в том случае, если вспомнить, что сама Варшава и почти все польскоговорящие провинции входили в состав Пруссии или Австрии и что под «Польшей» Чарторыйский имел в виду земли, на которых две трети населения говорило на русском языке.

С одобрения Александра I, находившегося под влиянием Чарторыйского, открыли Харьковский университет, который должен был стать образовательным центром Малороссии. Его куратором назначили графа Северина Потоцкого, брата знаменитого польского ученого Яна Потоцкого, который начал первым изучать вопрос о происхождении украинского народа. Таким образом, не только Киев, стоявший на правом берегу Днепра, но и новый центр на левом берегу, Харьков, стали распространителями того своеобразного польского национализма, который опирался не на идею национального государства, а на идею государства, нашедшего свое истинное «католическое» воплощение в образе Речи Посполитой. Эта странная форма национализма искала свою поддержку среди людей разных национальностей: поляков, литовцев, русских, украинцев — словом, всех тех, которых, как считалось, связывала общая историческая традиция и римско-католическая вера или ее вариант — униатская церковь.

В результате деятельности князя Адама Чарторыйского и его учеников сложилась ситуация, при которой, как писал Лаппо, «все силы и средства возрождения Польши были сосредоточены не в самой Польше и даже не в какой-то из ее частей, а на землях древнего Русско-Литовского государства, которое когда-то столь ревностно отстаивало свою независимость. Теперь эти земли сделались резервуаром польского национализма — движения, которое отрицало историческое значение Русско-Литовского государства и заменило его идею концепцией великой и неделимой Польши от моря до моря».

Очевидно, что польская интерпретация идеи Речи Посполитой была привлекательна для определенных интеллектуальных групп русского общества. Ею увлекся сам Александр I, завершивший борьбу с Наполеоном. Вернувшись из Парижа, он посетил Варшаву, где должен был открыться сейм, и в разговорах с людьми своего ближайшего окружения государь не скрывал своего намерения восстановить Польшу «в ее прежних границах». Политические колебания этого экзальтированного и впечатлительного мистика вызывали недовольство у русских государственных мужей, которые являлись сторонниками продолжения политики московских царей. Узнав о планах Александра в отношении Польши, историк Карамзин не задумываясь выразил решительный протест. В меморандуме, который он направил императору в 1819 г., он спрашивал: «Совместимо ли это с Вашим священным долгом, Вашей любовью к России и с самой справедливостью? Сможете ли Вы с чистой совестью отобрать у нас древнюю Русь, Литву, Волынь и Подолию?» Пользуясь тем огромным уважением, с которым относился к нему император, Карамзин предупреждал: «Мы не только лишимся прекрасных территорий, но и нашей любви и благоговения перед нашим государем, и в наших душах погаснет огонь патриотизма, если мы поймем, что наша страна есть не что иное, как игрушка самодержавного каприза». Столкнувшись со столь решительной оппозицией, Александр отказался от своих планов, которые могли бы создать основу для двойственной русско-польской монархии и изменить всю историю славянства в XIX–XX вв.