Книга об отце - Софья Короленко

"Вчера,- записывает он в дневнике 23 мая (5 июня) 1920 года,-во всей Полтаве произведены повальные обыски. Точно ночная экспедиция, одновременно собрались отряды и стали ходить из дома в дом. Брали все на учет. Отряды сопровождали служащие из разных отделов, а не одни чрезвычайники. От этого, вероятно, все совершалось сравнительно прилично... По большей части сообразовывались с инструкцией, хотя кое-где были отступления... Казалось, курс становится умереннее, но для Полтавы он опять обостряется... Выселяются целые дома... При этом иногда запрещают брать из квартир вещи. Затем обыски. {354} У меня обыска не было. Оказывается, что отправляющимся на эту экспедицию был дан специальный приказ обходить мою квартиру. "А если к нему станут сносить вещи другие?" Распоряжавшийся задумался, потом сказал: "Даже в таком случае не ходить в квартиру Короленко"... Лично на большевиков пожаловаться не могу, но все эти нелепости относительно других тяжело отражаются на настроении".

Мы видели, что непосредственные впечатления от встреч с родными арестованных, от посещений ЧК были для отца непосильны, но не могли бороться с его волей. Стараясь облегчить отцу техническую работу, когда он особенно плохо чувствовал себя, мы записывали подробности дел приходивших к нему людей, от его имени говорили в ЧК, в исполкоме или по телефону с Харьковом. Многие из этих забот взял на себя К. И. Ляхович. Он стал самым близким помощником отца, и тот глубоко верил его моральному и общественному чутью. Отец ценил мужество его выступлений при гетманщине, когда пришлось отсидеть в концлагере в Бяле, и при петлюровцах, когда он, не обращая внимания на угрозы, осуждал в печати и думе истязания арестованных.

Тяжелым ударом для нас был арест Константина Ивановича в марте 1921 года. Отец подал заявление в Полтавскую Чрезвычайную Комиссию с просьбой оставить К. И. Ляховича, ввиду болезненного состояния, под домашним арестом под его поручительство, но в этом было отказано.

Состояние отца резко ухудшилось. Обнаружились затруднения в походке, речи, глотании. 22 марта Совнарком Украины направил в Полтаву трех профессоров-консультантов - А. И. Геймановича, А. Б. Иозефовича н И. И. Файншмидта. Заключение консилиума было неблагоприятным. {355} 9 апреля Константина Ивановича, заболевшего в тюрьме сыпным тифом, на носилках перенесли к нам домой. Врачи с самого начала смотрели на положение больного безнадежно. Отец же продолжал надеяться. В ночь на 16 апреля Константин Иванович скончался,

"...У меня теперь очень тяжелое время,- сообщил отец своему другу О. В. Аптекману 15 апреля 1921 года.-Мой зять, человек смелый и честный, всегда высказывающий откровенно свои мнения, был 16 марта арестован и в тюрьме заразился тифом... Чувствую, что этот удар сократит мою жизнь. Я тоже сильно болен..."

"Сегодня хоронили нашего Костю,- записал отец в дневнике 17 апреля. Он был избран от рабочих в Совет... Заразился тифом и умер... Его отпустили из тюрьмы к нам на квартиру. Но было уже поздно... Его очень любили рабочие. Он с ними работал с 1905 г. ... Хоронить собрался весь город... Профессиональные союзы все явились... Но бедному Косте нашему это помочь не могло... его тихо несли по улицам недвижного, мертвого... Бедная Наташа крепилась. Соничка плакала горько... Мне это тяжелый удар..."

На похоронах К. И. Ляховича, собравших все население города, была отдана дань памяти человека, мужественный голос которого привыкли слышать в моменты наибольшей опасности. Мне казалось, что тысячную толпу, тихо шедшую за гробом, объединяло сочувствие к Короленко. Помню слезы чужих людей, которые плакали, соединяя наше горе со своим личным.

Отца радовало выражение сочувствия и внимания, когда распространились известия о событиях в нашей семье.

"Истинным утешением служит мне теперь общее сочувствие и общества (образованного) и рабочих масс,- писал он 16 (29) июля 1921 года В. Н. Григорьеву - {356} которые угадывают ту дружбу, которую я всегда к ним питал, и теперь правильно оценивают мое общее направление, далеко не совпадающее с официальным..."

Забота незнакомых и часто хотевших остаться неизвестными лиц делала то, что наша семья не знала голода. Часто группы рабочих присылали отчисления от своего небольшого жалования или пайков; собирали средства служащие разных учреждений, еврейская община среди своих членов. Отец никогда не отказывался принять то, чем с ним делились искренне, "по велению сердца" простые люди, считавшие Короленко своим неизменным другом.

От помощи Полтавского губисполкома отец отказался еще в июле 1920 года, когда получил известие о постановлении снабжать его продовольствием. "Писатель должен быть независимым",- так формулировал отец свой отказ. Не принял он помощи и от Литературного фонда, считая, что многие писатели находятся в худшем положении.

А эти отчисления от скудных пайков отец принимал с благодарностью и волнением, даже как будто бы радостно. Помню, как он читал записку об отчислениях муки, крупы и соли "в вашую пользу". Отец был взволнован, на глазах у него блестели слезы, когда он просил меня - "прими, благодари".

Полтавцы с особенной теплотой отметили 28 июля день рождения отца (торжественное заседание в театре, делегации, посещение детей, трогательные адреса и подарки).

В конце июля М. Горький прислал письмо с просьбой написать воззвание к Европе по поводу голода, затем пришла телеграмма об избрании Короленко почетным председателем Всероссийского комитета помощи голодающим. Отец не считал возможным, несмотря на {357} болезнь, отказаться от участия в борьбе с голодом. Он не привык быть голословным, старался достать данные о размерах народного бедствия, проанализировать их. 10 августа были отправлены письма Горькому и в Москву, в комитет помощи голодающим.

Чувствуя приближение смерти, отец еще настойчивее взялся за работу, чтобы закончить четвертый том "Истории моего современника" рассказом о возвращении из ссыльных скитаний в Нижний Новгород. Писать ему уже было очень трудно, он диктовал последние главы этой книги, пользуясь каждым свободным часом, так как время его по-прежнему было наполнено общением с людьми. Он часто обращался также к своим прежним дневникам и записным книжкам.

"Оглядываюсь назад,-пишет он 3 (16). июня 1921 года С. Д. Протопопову.Пересматриваю старые записные книжки и нахожу в них много фрагментов задуманных когда-то работ, по тем или иным причинам не доведенных до конца. Такие отрывки выписываю в отдельную большую книгу, чтобы облегчить дочерям работу по приведению в порядок моего небольшого, впрочем, литературного наследства. Вижу, что мог бы сделать много больше, если бы не разбрасывался между чистой беллетристикой и практическими предприятиями вроде мултанского дела или помощи голодающим. Но ничуть об этом не жалею. Во 1-х, иначе не мог. Какое-нибудь дело Бейлиса совершенно выбивало меня из колеи. Да и нужно было, чтобы литература в наше время не оставалась без участия в жизни. Вообще я не раскаиваюсь ни в чем, как это теперь встречаешь среди многих людей нашего возраста: дескать, стремились к одному, а что вышло... Стремились к тому, к чему привел "исторический ход вещей". И может быть, без наших стремлении было бы много хуже..." {358} Наступила осень - сырая, холодная и голодная. На Украину пробирались дети в одиночку и стайками. Они ехали на крышах вагонов, на буферах, под вагонами. Их снимали полузамерзшими и замерзшими, подбирали на улицах. В больнице и в детских домах не хватало мест. "Лига спасения детей" открыла детские приемники имени Короленко. Я участвовала в этой работе. Каждый раз, возвращаясь домой, видя улыбку отца, целуя его руки, я чувствовала боль оттого, что не была с ним, что скоро его не будет. Но на работе, среди спасенных нами детей я чувствовала, что выполняю волю отца, слышу отзвук его страстной любви к жизни.

В начале ноября отец заболел воспалением легких, которое ему к концу месяца удалось преодолеть. С напряжением всех своих убывающих сил он работал над "Историей моего современника".

Из Москвы 12 декабря неожиданно приехали профессор В. К. Хорошко и друг отца еще со студенческих времен Василий Николаевич Григорьев. Они не виделись долгое время. Василий Николаевич рассказывал нам, почему он вдруг решил ехать: ему приснился сон - будто бы он и отец сидят в Большом театре и слушают реквием Моцарта. "Это по нас с тобой",- будто бы сказал отец. На другой день Григорьев стал искать способ проехать на Украину. Он узнал, что Наркомздрав направляет к отцу невропатолога профессора Хорошко и дает ему особый вагон. Григорьев поехал вместе с профессором. В Харькове вагон прицепили к поезду на Полтаву, и путь был по тому времени недолгим. Но поезд не отапливался, Григорьев простудился и, приехав к нам, заболел крупозным воспалением легких. С отцом они обменивались короткими записочками, тревожась друг о друге. Григорьев поднялся с постели вечером 25 декабря, чтобы проститься с умирающим другом... {359} 18 декабря у отца вновь началось воспаление легких. Весть о тяжелой болезни Короленко быстро разнеслась по городу. Толпы людей стояли вдоль нашей улицы с раннего утра до ночи. Полтавские врачи, фельдшеры и медсестры распределили между собой дневные и ночные дежурства у постели больного. Извозчики в очередь стояли у нашего дома - они отвозили врачей, ездили за кислородом. Когда извозчик отъезжал от дома с кем-нибудь из врачей, за ним бежали и в тревоге спрашивали о состоянии отца, температуре, пульсе, сознании.